– Вам сегодня не следует дожидаться молитв, – авторитетно изрекла сестра Жозефина, – вы слишком устали.
Она подвела Люси к лакированной двери, над которой краской было написано «Постулат», и распахнула ее, после чего женщины оказались на отмытой дочиста деревянной лестнице.
Они в молчании поднялись по ступенькам и прошли по узкому коридору мимо ряда дверей. Вокруг царила тишина и чувствовался особый запах – душноватый, теплый, такой бывает только в монастыре. Шаги отдавались негромким эхом от некрашеных досок пола. Потом сестра Жозефина открыла дверь в конце коридора. Внутри было темно, но, пошарив в поисках спичек, она зажгла свечу в маленькой черной нише. Люси увидела крошечную комнатушку: матрас, столик с кувшином, большое распятие на стене.
– Это келья, – сказала сестра. – Кандидаткам на вступление в орден полагается свеча – одна на неделю. Когда станете новициаткой, будет по-другому. К девяти быть в постели с потушенной свечой – таково правило. И правило должно выполняться. – Последняя фраза слетела с ее губ как торжественный, часто повторяемый кантик. Она сочувственно взглянула на Люси. – Как я уже говорила, сегодня вы устали. Но завтра начнете учиться. – На тусклом лице промелькнула улыбка, и Жозефина подошла к двери. – Да будет благословен Господь, – произнесла она.
Так она пожелала Люси спокойной ночи. И Люси ответила, как ее научили:
– Во веки веков.
Дверь тихо закрылась. Люси осталась одна. Одна в своей келье. Так быстро исполнилось ее желание, что она с трудом осознавала реальность происходящего. Голова у нее раскалывалась от усталости и накала чувств. Да, она была измотана и на краткий миг подумала о чашке чая, которая подкрепила бы ее. Но лишь на миг. Какой абсурд! Чуть улыбнувшись, Люси подошла к небольшому окну и открыла его. Сразу же в разгоряченное лицо повеяло душистым вечерним воздухом, наполненным запахами земли и леса и прохладной влажностью росы. Несколько мгновений Люси стояла, всматриваясь в непроглядную темноту, а у нее за спиной трепетало пламя свечи, отбрасывая на стену причудливые гигантские тени. Потом вдруг из тьмы, из невидимого леса раздались совершенные в своей чистоте звуки – настолько прекрасные, возвышенные и страстные, что казалось, они возникли не на этой земле. Люси зачарованно слушала, как мелодичные звуки то радостно взмывают ввысь, то, рассыпаясь, катятся вниз. В этом экстазе ощущалась необузданность и тяга к свободе.
О, как прелестны были эти восторженные трели! То была песнь соловья. Она стала для Люси окончательным подтверждением ее счастья.
Душа изнемогала от впечатлений дня. Люси отвернулась от окна, быстро разделась и легла в постель. Да, здесь был для нее приют и полный покой! Последнее, на чем остановились ее глаза, перед тем как она задула свечу, было распятие на противоположной стене.
Глава 6
В полпятого утра громко прозвонил монастырский колокол. Вздрогнув, Люси проснулась. Вокруг была кромешная тьма. Голова гудела, наполненная обрывками беспокойных снов и лязгающими отголосками колокола. Сбитая с толку, Люси ничего не понимала. Где она? Сквозь туман в голове она расслышала стук в дверь, кто-то настойчиво повторял:
– Да будет благословен Господь! Да будет благословен Господь!
Она моментально ответила:
– Во веки веков!
Потом, прислушиваясь, Люси различила шаги в коридоре, снова стук в дверь, приветствие: «Да будет благословен Господь!» – и отзыв: «Во веки веков!»
О чем она думает? Немедленно встать, ни минуты не колеблясь, было первым актом самоотречения за весь день. Люси это знала. И вот она в самом начале своего служения не подчиняется первому наказу устава! Она резко вскочила и зажгла свечу, за считаные минуты умылась, надела новое платье и капор. В келье не было зеркала, да оно и к лучшему, поскольку в длинном черном платье и шапочке она выглядела довольно нелепо. Затем еще предстояло заправить постель, вылить грязную воду, вымыть таз – одним словом, прибраться в келье. Все это Люси старательно выполнила.
В четверть шестого колокол прозвонил вновь. Она знала, что он призывает к «Анжелюсу», и почти сразу после этого услышала шум открываемых дверей и топот в коридоре. Люси покинула келью и, безотчетно следуя за последним темным силуэтом, исчезающим в конце сумрачного коридора, спустилась по лестнице и вошла в едва освещенную церковь. Здесь в полумраке неподвижные коленопреклоненные фигуры казались рядами теней, но Люси рассмотрела свое место у передней скамьи среди других послушниц. Она направилась туда и сразу встала на колени.
Она неосознанно держалась прямо, опустив лицо в ладони. Тишина во время внутренней молитвы, следующей за утренними молитвами, напоминала безмолвие склепа. Никто не двигался, неподвижность была абсолютной. Потом в сумрак медленно просочились первые слабые отблески рассвета – тонкие цветные полоски, падающие из витражных окон апсиды. И тишина тоже была нарушена звуками наступающего дня – щебетаньем множества птиц, доносящимся с деревьев, что росли у церкви.
Стоя на коленях, Люси вдруг почувствовала, что при созерцании удивительных красок рассвета у нее немного кружится голова. Со странным волнением она ощущала, что душа ее преисполняется высокими надеждами. Она пылко молилась о том, чтобы ей была дарована милость стать такой же, как окружающие ее праведные души.
В половине седьмого вновь раздался звон колокола, и началась месса, которую читал маленький согбенный священник, весьма преклонных лет, с дрожащими руками, медленной походкой и тонким писклявым голосом, срывавшимся на верхних октавах. Месса проходила неспешно, затем начался благодарственный молебен, потом, в молчании поднявшись, община потянулась из церкви на завтрак.
Держась ближе к своей группе, Люси вместе с другими пятью кандидатками пошла в трапезную вслед за сестрой Жозефиной. Это была узкая комната с длинным деревянным столом, по обе стороны которого стояли скамьи. Трапезная выглядела пустой и строгой, однако на столе ожидал завтрак: семь чашек с темной жидкостью были аккуратно расставлены, около каждой чашки лежал кусок хлеба. Последовала многозначительная пауза. После прочтения молитвы сестра Жозефина уселась во главе стола, а по сторонам от нее разместились кандидатки.
Люси заняла свободное место и молча начала есть. Она ослабела от непривычно долгого голодания, но, как ни странно, аппетита у нее почти не было. В чашке оказался не кофе, а какой-то его заменитель, без следа сахара и очень горький. Хлеб, сухой, грубый, с зеленоватым оттенком, тоже не был похож на тот, к которому привыкла Люси. Однако она понимала, что от нее потребуются жертвы, и была искренне готова приносить их. С трудом пережевывая черствую невкусную корку, Люси держалась так же, как остальные, – глаза опущены, молчание не нарушается.
В четверть девятого трапеза окончилась, и все немедленно поднялись.
– Подождите, – прошептала сестра Жозефина Люси, пока другие выходили из комнаты. Когда они остались вдвоем, она добавила громче: – Теперь пора приступать к обязанностям.
Люси дружелюбно посмотрела на нее.
– Я прибрала мою комнату, – пробормотала она.
Сестра Жозефина нахмурилась.
– Нет-нет… не так, – с огорчением сказала она. – Не «моя» – никогда не говорите «моя». Это не ваша келья. Она вам дарована милостью ордена и добротой Бога. Здесь нет ничего вашего. Всё – «наше». Вы должны всегда говорить «наша келья».
Люси вспыхнула.
– Я не поняла этого, сестра, – тихо объяснила она.
– Не отвечайте! – поспешно воскликнула Жозефина. – Если вам не надо о чем-то спросить, правилом является молчание. И правило должно выполняться. – Выдержав паузу, она принялась мягко разъяснять: – Более того, вам следует обращаться к старшей по рангу со всей почтительностью. Ваша начальница выше вас перед Богом. Для вас она должна быть как Бог. Поймите, что следует стремиться к смирению. Это самое главное.
Люси прикусила губу и опустила глаза. Ведь она не имела в виду ничего дурного, ее замечание было таким простым, совершенно лишенным злого умысла!
