– Нельзя думать, что воины не способны понять слово Христа. Твоя светлость, позволь мне рассказать тебе и твоим людям об одном знатном воине… его звали Лонгин, – продолжал Рихер, уловив на лице Святослава любопытство, означавшее разрешение. – Он был начальником стражи у Пилата в Иудее, вот как Игмар – у тебя. – Рихер показал на Игмора. – Когда Христа казнили, Лонгин был при этом со своими людьми. Христос уже умирал, подвешенный на кресте, и Лонгин, чтобы убедиться, что Господь правда умер, ударил его снизу под ребра своим копьем. А это было не простое копье! Очень давно, две тысячи лет назад или ранее, с неба упал железный камень, и из него сделали копье. Им владели многие древние цари – царь Соломон, царь Ирод… и другие. Всем оно приносило удачу и победу, и прозвали его Копьем Судьбы…
На лугу, полном людей, установилась тишина. Повесть о чудесном оружии, пришедшем с неба и приносящем удачу, была очень хорошо понятна и гридьбе, и самому Святославу. Все эти люди выросли на подобных же преданиях о чудесных копьях и мечах, каждый из которых тоже носил собственное имя и помогал владельцу одерживать победы. Именно такая проповедь и могла до них дойти: если не принести веру, то хотя бы затронуть живое чувство. Видя обращенные к нему со всех сторон внимательные глаза, Рихер даже привстал, чтобы всем было лучше слышно, и голос его вплетался в шелест ветра в кронах опушки и щебет птиц.
– Сотник Лонгин верил в силу копья и всегда носил его с собой. Никто не знает, как оно попало к нему. У него были больные глаза, и когда он ударил копьем под ребра Христа, оттуда излилась кровь и вода, попала на его глаза, и он исцелился. И свершились тут великие знамения: померкло солнце, задрожала земля, раскрылись гробы, и показались из них мертвые. И тогда понял Лонгин, что Христос – истинный Сын Божий. Потом, когда погребли Христа, Лонгин и еще два воина стояли на страже и видели, как он воскрес. Тогда стала вера их полна. Рассказали они Пилату и старейшинам о воскресении, но те пожелали утаить и дали им серебра: мол, скажите, что вы на страже заснули, а друзья Христа украли тело. Но они не захотели солгать. Потом Лонгин принял крещение от учеников Христа и сам стал проповедником и апостолом. А копье его с тех пор стало вдвойне святым и могучим. Им позже владел Константин Великий и его мать Елена, и его стали называть Святое копье…
– А где ж оно теперь? – живым любопытством спросил Святослав.
Рихер не сразу ответил, а подождал, пока все осознают заданный вопрос.
– Теперь владеет им государь наш Оттон, – произнес он так, будто иначе и быть не могло.
По поляне пробежал гул недоверия.
– Свидетель мне святая Лиоба фон Бишофсхайм! – Рихер перекрестился, и Хельмо кивнул, присоединяясь. – Еще лет сорок назад, пока правил в Регнум Теотоникорум король Генрих, отец Оттона, Родольф, король Бургундский, подарил ему Копье Судьбы. Сам он получил его от Самсона, короля Верхней Италии, а как оно попало к нему, этого у нас не знают. Генрих, когда услышал об этом копье, то ради своей преданности вере отправил послов к Родольфу и попросил передать копье ему. Родольф отказался, и тогда Генрих пригрозил, что огнем и мечом опустошит всю Бургундию, его владения. Тогда твердое сердце Родольфа наконец смягчилось, и он послал Святое копье Генриху. Генрих в ответ вознаградил его золотом, серебром и передал ему во владение часть Швабии. Умирая, Святое копье Генрих оставил в наследство сыну своему Оттону. Сие значит, Генрих, а за ним Оттон по праву наследуют Константину в его священной власти и звании императора многих народов. То копье – благоволение божье к государю Оттону, оно дало ему удачу во всех войнах, покорило ему ободритов и самих унгариев, что столько лет наводили ужас на весь мир. Благодаря ему Оттон – император, выше всех королей и даже выше самого папы, ибо в его руках – сама сила неба и святость крови Христовой…
Святослав не ответил, но на лице его отражалась непривычная задумчивость, смешанная с тайной завистью. В глубине души он ревновал к военной славе Оттона и его державной мощи, стремился сравняться с ним – и вот узнал понятную для него причину Оттоновой силы и счастья.
– Ну… давайте выпьем за богов наших, что нам дают оружие, удачу и славу! – сказал он, стараясь стряхнуть впечатление и кивая отроку, чтобы снова налил братину. – Да славится Перун!
Гриди закричали во всю мочь. Рихер снова сел, его лицо приняло обычное выражение, чуть вялое и безразличное.
– Само собой, кто ж признается, что на страже заснул! – рассуждали вокруг него. – Тут чего хочешь выдумаешь – мол, покойник-то воскрес и на небо влез!
– Покойника сторожить еще что – а коли б рядом враги были? Заснешь – повесят, и проснуться не дадут!
– Нет, он сказал, тыкнул копьем мертвеца, оттуда кровь потекла. Если кровь течет, стало быть, жив был? Из мертвецов не течет, я что, не знаю? Я мертвецов мало видел?
– Даже в заговорах такое есть: как, мол, у мертвого тела нет ни раны, ни крови…
– У Красена спроси про заговоры – он небось от бабки всю ее мудрость перенял, теперь сам волхвом станет…
Когда братина дошла до Торлейва, он отпил и тайком перевел дух. Он был рад, что Рихер сумел так ловко повернуть разговор, что поразил своим рассказом даже Игморову братию. Авось больше не станут наговаривать на отца Ставракия и его пострадавшую Псалтирь. Торлейв и сам не остался равнодушен, впервые услышав о Копье Судьбы. Это была именно та проповедь, которая могла найти путь к душе Святослава и его гридей. Может быть, еще не доехав до хазар, не имеющий священного сана Рихер и уловит здесь одну-две души для стада Христова…
Глава 17
Следующий день выпал на воскресенье, и, к удивлению Эльги, пока она с дочерью и служанками собиралась к Софии к обедне, появился Мистина с десятком своих оружников.
– Ты со мной? – удивилась Эльга: за несколько лет Мистина прекрасно запомнил, когда она посещает церковь, где ему делать нечего.
– Пройдусь до торжка, – беззаботно ответил он, будто собирался лишь убить лишнее время.
– Что-нибудь выяснилось? – Эльга села на скамью возле ларца с украшениями. – Альв у папаса разузнал, кто к нему ходил?
– Кое-что, но пока толку мало. Ходил к ним много кто. Жидинов не было, баба Плынь тоже не заглядывала. Предславова чадь нередко бегает, особенно бабы и девки к Платониде, она их петь учит. Витляна моя с ними тоже, да и Величана.
– Немцы были?
– Были. В тот первый день, как они на пение пришли, папас их сам к себе в гости завел ради братской любви.
– И что?
– В избе они были, где Псалтирь лежит – видели. Но клянется, что одних не оставлял их там, а при нем они книгу изрезать никак не могли. Разве что глаза отвели.
– Да что ж они за чародеи! – Эльга всплеснула руками. – Папасу глаза отвели, с волхвитой про жаб сговорились, на крыльцо Вуефасту подкинули, да так, что никто не видал, не слыхал. И откуда они все знают про нас? В воде видели?
– Папасу беречься бы надо. Альв говорит, еще пока он там был, в ворота с торжка камни бросали, даже во двор попали раз или два. Кричали слова нехорошие. Альв с дренгами крикунов разогнал, но неровен час – опять придут.
– Камнями? – Эльга широко раскрыла глаза, держа в руке золотой греческий браслет с жемчугом. – Из-за чего?
– Да болтают, будто то жабье заклятье у папаса в книге сыскалось, стало быть, он и есть колдун.
– Какой бред! Это же не заклятье было…
– Народишку не объяснишь. Это от Игморовой братии слух идет. Тови говорит, пытался им растолковать, да куда там…
– Я со Святшей поговорю! – Эльга нахмурилась и встала. – Нынче же пошлю за ним. Пусть он братию свою уймет.
– Поговорить нехудо. Но разговоров еще будет много. И в народе брожение, и Святшин двор весь ощетинился: Желька зла на Славчу, Хрольв на Игмора, Вуефаст на всех, что его теперь на торгах «жабьим воеводой» кличут… Не двор у него теперь, а чертова свадьба.
Браня засмеялась было, но зажала себе рот рукой, понимая, что дела-то не смешные.
