Витляна сама заговорила с ним. После полудня ветер стих, навалилась жара, и решили пристать к берегу, переждать зной в тени деревьев и заодно сварить обед. Поев, отроки повалились прямо в траву под березами и задремали, оставив дозорных на всякий случай. Вокруг своя земля, врага никакого поблизости нет, но Торлейв помнил, какой ценный груз везет, и не намерен был хлопать варежкой. Витляна тоже не пожелала прилечь отдохнуть, хоть он и предлагал ей разложить постельник в уютной прохладе под ветвями. Вдвоем они сидели, глядя, как двое младших отроков отмывают в ручье котел из-под каши.
– Ты тоже хочешь, чтобы это получил он? – вполголоса спросила Витляна, не глядя на Торлейва.
Мысли их были заняты одним, и он сразу ее понял.
– Да. Так и правда будет правильно.
– Чего в этом правильного? – Витляна повернулась к нему. По сдержанности троюродного брата она поняла, что поучать ее он не намерен, и в ней вскипели собственные мысли. – Он говорит: надо идти на кагана, так пусть идет. Мол, русь желает. Ты желаешь идти на кагана? Сдался он тебе? Никто из нас того Грима, Олегова сына, в глаза не видел, даже отцы наши!
– О! – Торлейв слегка засмеялся и похлопал ее по руке. – Я-то еще как желаю. Если князь пойдет на кагана и одолеет, он выйдет к Хазарскому морю. Можно будет пройти до Аррана – того места, где погиб мой отец. Он погиб, потому что хотел завоевать себе владения и стать равным своему стрыю – Олегу-старшему. Но он был не только отважным и честолюбивым, но и умным. Если выйти на Хазарское море, взять Аль-Баб, закрепиться на Шелковом пути – ты понимаешь, что будет? Да нам будет принадлежать почти весь мир. Оттон перед нами младенцем покажется. Мы не просто один раз разграбим Итиль и прочие их города – мы сядем на Шелковом пути, как уже сели на Серебряном пути и на Греческом. Сами греки станут нам кланяться. И я смогу стать… Я приду туда, где погиб мой отец. Отомщу за него. Сделаюсь тем, чем хотел быть он, чем он сделал бы меня, если бы не та клятая стрела в горло. Я буду… ну, может быть, я стану тамошним конунгом.
С высокого берега взгляд Торлейва улетал в широкую синь Днепра – без берегов, как море, – на зелень островов, в белые горы облаков и беспредельную голубизну небес. Казалось, отсюда можно шагнуть сразу на небокрай, и само Хазарское море не казалось таким уж недостижимым. Еще Олег Вещий заметил: если смотреть на мир с днепровских круч, то сам себе кажешься равным богам и ни в чем не видишь преград. Должно быть, поэтому всякий завладевший Киевом не может на этом остановиться. И стоит ли дивиться широте мысли у того, кто здесь вырос и видит эти дали каждый день, как свое неотъемлемое наследие?
– Но без Святослава мне туда не попасть. И чем больше удачи будет у Святослава, тем лучше для меня. Какой-нибудь отрок-рогатенник[694] надеется добыть горсть шелягов, а я – княжий стол в Арране. Нам от роду достались ложки разной величины, и у Святши – самая большая, но мы тянемся к одному и тому же котлу, понимаешь? В этом мы едины, я с моим «корлягом» и какой-нибудь Нудята с единственной сулицей. И я хочу, чтобы у Святослава стало как можно больше удачи. Никто другой нам всего этого не даст.
Торлейв не хотел называть имя Улеба: кто-то из отроков мог расслышать его сквозь дрему, треск цикад, щебет птиц в березах и шелест высокой травы под речным ветром. Витляна молчала: она поняла его мысли, но ее это не убеждало. Для нее какой-то Аль-Баб был даже менее понятен, чем Ётунхейм. Все это были обычные мужские мечты: прославиться и умереть со стрелой в груди на куче добычи. Очнуться в Валгалле, где все то же самое.
– Он хочет славы. – Из той же осторожности Витляна не называла имени Святослава, но Торлейв понимал, где какой «он». – А я хочу чести и справедливости. Без чести не будет удачи, ты сам знаешь. А это, – она имела в виду участь Улеба, – бесчестье для нас всех. Для отца, для меня и даже для тебя. Я не примирюсь с этим. И странно, что ты так полагаешься на него, когда уже знаешь, как он обходится с родней. Ты хочешь стать князем в Арране – но подумай, что он сделает с тобой, стоит ему увидеть в тебе соперника.
Будучи девушкой умной, опасности для других Витляна видела ясно. Только к себе применить этот здравый взгляд не могла.
– Я надеюсь, – Торлейв усмехнулся, – когда дело дойдет до Аррана, он уже будет на равных с богами и не увидит соперника во мне. Мне ведь нужно не полмира и не цесарский венец, не меч Хилоуса и не Святое копье, а всего лишь какой-то жалкий Арран!
Витляна фыркнула: и правда, безделица же!
– Но хотя Святше доверять следует с оглядкой, доверять немцам я уж точно не могу, – добавил Торлейв. – Они меня сначала обокрали, потом пытались убить. Я жив остался почти чудом.
– Это как? – Витляна распахнула глаза и схватила его за предплечье. – Как это – убить?
– Тебе отец не рассказывал? Той ночью «мой друг» Хельмо пытался утопить Явиславу в Клове, а когда я помешал, его слуга хотел мне горло вскрыть. На мое счастье, Агнер с Илисаром от меня немного отстали, поневоле пропустили того гада вперед, и Агнер у него за спиной оказался. Тот гад, Куно, человек был очень ловкий – я его не услышал. Правда, едва ли и мог: там Явислава вопила, лес шумел… Агнер говорит, тут помогает чутье, но я его еще не нажил. А у Агнера опыта побольше, и тот гад его тоже не услышал. Если бы не он, то меня бы до сих пор искали, и напрасно. И Явиславу тоже. Лежали бы мы оба на дне Клова с камнями на шее. Ты понимаешь, я не могу сильно доверять людям, которые пытались это сделать.
– Святы деды… – Витляна перекрестилась, потом опять сжала плечо Торлейва, выражая приязнь и сочувствие. – Явислава-то чем им помешала?
– Свенельдич тоже хочет это знать, но поговорить с ней сейчас не дадут: молодка новобрачная. Сдается нам, это она немцев к бабе Плыни свела. Они-то не ведают, что Свенельдич давно знает, что они к ней ходили и от нее тех жаб получили. Пытались следы затереть.
– Явислава… Ради Гостяты, что ли, хлопотала? – сообразила Витляна. – Да, я видела, когда круги водили на Ярилу Зеленого, она его выбирала. А он за Правеной бегал, потом его со мной сговорили. Тут возьмешься жаб сушить, как сердце девичье разгорится! – Она усмехнулась, поскольку сама такого не испытала и считала сущей глупостью. – И вон к чему пришло: едва жизни не лишилась!
Витляна содрогнулась, сообразив, как сильно сама рисковала, отправившись вдвоем с Хельмо в темноту леса – и никому ничего не сказав. Еще раз содрогнулась от всплеска холода внутри: она уцелела просто потому, что Хельмо не захотел причинить ей вреда.
– Но кто бы на него подумал? – пробормотала Витляна. – Такой милый человек, приветливый, любезный! Святожизна с Будомиром его почти как своего принимали, слухи ходили, что он к Явиславе сватается! Может, он и не знал?
– Леший их разберет, кто у них взабыль хозяин, а кто слуга. А почему Хельмо показал тебе ме… эту безделицу? – Торлейв взглянул ей в лицо. – Почему? Чего добивался? Все ищут, с ног сбились… кое-кто жизни лишился, – прошептал он, – а тебе пожалуйста, на рушнике поднесли!
– Он меня любит, – не без гордости ответила Витляна. – И еще он сказал, что они хотят передать ме… эту безделицу отцу моему. Чтобы он передал Улебу, а они помогут ему… восстановить свою честь и положение.
– И Улеб будет им всем обязан.
– Сейчас он обязан только Святше, и только позором. – Взгляд Витляны снова стал вызывающим и решительным.
– А! – Торлейв махнул рукой, поняв, что сейчас разговор пойдет по кругу. – Но ты хоть то умно сделала, – он покосился на сестру со снисходительным одобрением, – что игрушку перепрятала. Немцам больше ее не найти, если что. Теперь ты одна и знаешь, где он.
– Мммм… что? – не поняла Витляна.
– Я был там, у громобоя над Лыбедью. Сам выкопал этот лешачий сук, который там лежал, Свенельдичу привез. Если Оттонова братия опять пойдет туда – шиш найдет.
Витляна застыла в молчании. Решив не отдавать Хилоусов меч отцу, она не стала его забирать из-под корней громобоя – понимала, что не сможет незаметно пронести такую крупную вещь на Свенельдов двор и так спрятать, чтобы свои не нашли. В то время ей казалось самым важным утаить свое сокровище от отца: раз Хельмо сам его выдал ей, значит, немцы больше не тронут, ведь так? Она лишь не знала, что на следующее утро Хельмо явится к Мистине, и у нее не останется времени на раздумья и действия.
