поставляемым подобными разговорами, — что они вернулись, и их товары не для продажи, а только для бартера или обмена натурой.
— Наверное, я действительно путаю с Корфу, но неважно, когда идешь там вечером по улице, слышишь из этих труб нешуточно сладкозвучные мелодии…
— А вот мы там были, когда наш посол возложил венок на могилу неизвестного солдата. Он пал на колени, и всех в толпе очень тронуло его почтение, а потом он упал ничком…
— Вы говорите о моем муже! воскликнула та, что благодарила Эстер за такой ховофий вечер, походя, потом остановилась скорчить рожу Дону Билдоу через их плечи и пошла дальше.
— Впервые вижу нечто подобное, такого не было даже в «О Солей Леван». Что это еще такое?
— Герцогиня Огайо.
Билдоу повернулся своей невзрачной спиной. — Во всей комнате ни единой приличной бабы, сказал их щетинистый спутник с таким выражением, словно вспомнил, как с ним ужасно обошлись много лет назад. На самом деле он редко расставался с этим выражением. Высокий и сутулый расстегнул следующую пуговицу шерстяной рубашки и сказал: — А как же Эстер, как же она?
— Странно, что ты с ней не знаком. Она была везде, пока не вышла замуж. Тем летом, когда застрелилась твоя жена, Эстер невозможно было не встретить.
— Я тогда был в «Яддо»{369}, сказал критик. Пригладил волосы на затылке, но они встопорщились, стоило убрать руку; и снова бросилось в глаза сходство с репродукцией Моцарта — не из-за тяжелой и длинной верхней губы и выдающегося носа, а из-за веса шевелюры, которую он носил так же осознанно, как человек восемнадцатого века, только не из-за заразы того приструненного тщеславия, известного как мода, а по собственной бесстрашной причине: так его голова казалась больше, подразумевая, что ее содержимое — это мозг тех пропорций, которые, заверяет Наука, были бы у всех, будь у нас крылья. — Я слышал, ты продался, сказал он Билдоу.
— А я тут при чем? Сам знаешь, как дорого издавать журнал.
Он пригладил и отпустил свои послушные волосы. — Напечатаешь мою статью о Достоевском в этом номере?
— Кхм… не в этом, но…
— Господи боже, она у тебя пролежала больше года. Я, наверное, свою книгу раньше допишу.
— Что ж, сам знаешь. Наверху своя политика, как и везде.
— И кто точит на меня зуб?
— Ну, ты же помнишь свою статью о Рильке в прошлом году; многие…
— Господи Боже, а кто в этом виноват? Все же знают: я написал, что аллюзии Рильке порой «непостижимые», а моя бестолковая машинистка из Рэдклиффа напечатала «непристойные». Хотелось бы знать, кто это вычитывал. А уж поставить чертово «т» в «гениального»…
— Я тогда был в «Яддо», ~ сказал Билдоу.
К ним попытался влиться кто-то из соседней международной компании. заметив: — Представляете. Виктор Гюго хотел, чтобы в честь него переименовали весь Париж! Эта заявка удостоилась холодных взглядов, пугающих не своей суровостью, а самой мрачностью участвующих лиц.
— Слышал, и ты едешь, сказал низкий друг Билдоу, мрачно обвиняя.
— Да, через месяц-другой. Хочу сам взглянуть, ответил Билдоу, теребя коричнево-желтый галстук, мрачно защищаясь. Потом добавил: — Странно, что здесь нет Макса.
— Что ж тут странного? Этот хитроумный поганец…
— Он обычно приходит на коктейльные вечеринки, сказал Билдоу.
— Какого черта тебя угораздило напечатать его стихи, в последнем номере? О том, что Красота погнушалась его уничтожить, эти.
— Ну, мы… Это…
— Ты его картины видел? Дрянь, все до единой, хоть у него и есть чувство формы.
— Вон там вроде телка ничего, сказал малорослый поэт. — Та блондинка.
— Ты хоть знаешь, кто это? Это та самая проклятая бестолковая машинистка из Рэдклиффа, Эдна, которая испоганила мне статью о Рильке, статью, что стоит всех моих остальных вместе взятых, потому что я понял Рильке, понял его, потому что он понял страдание, он уважал человеческое страдание, не то что нынешние заносчивые молодые писаки… Он поставил стакан пустым, увидел другой, полный, и взял раньше, чем его владелец договорил: — Как в кино, потому что все расстилается перед тобой — а тебе надо только реагировать, прямо как в кино, когда не надо платить настоящими чувствами, от тебя не требуется ничего делать…
— А кто это там, с педиками? Агнес Дей? Господи Иисусе, как ей не надоест разыгрывать из себя мамочку для всех проклятых геев города.
Эстер села на диван, потому что больше сесть было негде. Ей вдруг показалось, что если она не сядет, то упадет; но даже сейчас мерещилось, будто она падает, и она с силой прижалась к спинке дивана, задрала подбородок, словно пыталась всплыть, поскольку ощущение было не от падения в воздухе — когда руки и ноги абсурдно торчат без порядка, навстречу внезапному столкновению, которое так резко упорядочит их нелепые усилия в неизменном узоре неуместных заворотов, — но от погружения в воде без дна, ожидаемого, чтобы очертить финальность. Все звуки достигали ее словно с усилием, свойственным расстоянию; впрочем, возможно, это было уже ее рук дело, стремящейся сбежать от ближайших звуков, прислушиваясь к далеким.
— Неприспособленный? К этому? Да ну и слава Богу. Иначе бы я свихнулся, сказал кто-то в другом конце комнаты, пока она слушала.
— Но надо понимать Нью-Йорк, это же социальный опыт.
— Вот почему она мне нравится: она наполовину женщина, донесся хихикающий астматический голос; и кто-то еще насвистывал с легким отставанием аккомпанемент отрывка гендслевской «Музыки на воде». Дверь открылась, и Эстер подняла голову с тревожной надеждой, все еще не зная, как он появится — писатель, которого она пригласила, — и точно так же боясь, что он не появится; и опустила глава с разочарованным облегчением, поскольку вошедший мужчина нес младенца и гут же был встречен девушкой с перебинтованными запястьями. — А это ты зачем притащил? приветствовала она его, потом развернулась объявить; — Это мой муж. Он опоздал, потому что ходил по канату. Натянул у нас в квартире и говорит, что не может тренироваться, пока я рядом, а я почти все время рядом…
Посреди комнаты кто-то приветствовал парня, искавшего бритвы в аптечном шкафчике: — Чарльз Диккенс, боже мой, мне сказали, ты устроился рекламщиком туристического бюро Хиросимы, Приезжайте посмотреть на Атомный город и все такое прочее…
Котенок терзал подлокотник дивана. Эстер поймала его, прижала к себе, пока в комнате яснее всего слышался голос Эллери. Он разговаривал с блондинкой в паре футов от себя. — Голливуду крышка, милая. На черта ехать в такую даль, когда телевидение — прямо здесь. Что скажешь, Бенни? Найдешь ей местечко в «Житиях
