еще никто не приходил. У меня «наш» – только Господь на небушке. Все остальные – по боку.
– Дурак ты, Платон, – спешился Нефедов со своего каурого жеребца. – И детей своих не жалеешь.
– А чего их жалеть, Нефеда! Мужики мои выросли уже, пусть сами определятся, за кого кровь лить да грязь месить. Я, слава Богу, свое отмесил, у меня турецкий рубец от шашки во всю спину, ты будто не знаешь.
Платон сел на завалинку овина, достал из холщовой сумки кисет, кусок газеты, высыпал табак на ладонь, понюхал и осторожно переложил на бумагу.
– Чего Петька пишет? – спросил Нефедов, присаживаясь рядом.
– А чего он напишет хорошего-то? Пока уходят на Восток, – Платон взглянул на дальнее поле, солнце уже совсем зашло за горизонт. – Заварили твои кашу, Леха, ой, заварили…
– Ну что ты ворчишь, теперь все равные будут, мне командир пообещал даже сурьезную должность дать, когда последних недобитков прогоним. Тебя-то я оставлю, Платон. Не боись, я все ж уполномоченный…
Вот это «тебя-то я оставлю» Платона Пантелеева задело за живое. В нем уже давно бурлило это непонимание человеческой власти. Как может один человек другим понукать? Вроде равные создания. Божьи дети. Все понимают, а живут совсем иначе. Новая власть, новый порядок, новый мир строить теперь все взялись. Не то чтобы в старом Платона все устраивало, он и в нем видел несправедливость во многом. Но с ног на голову ставить свою жизнь тоже не собирался. Нефедов, как только немножко власти заимел, начал вокруг себя собирать таких же, желающих нового мира. Садились у него в избе эти деятели и натурально делили село друг с другом: «Ты, Комар, возьмешь на себя проходную улицу до Павловского дома, Петрович, ты отвечаешь теперь за Протоку, а Слюнтяй – главный теперь над зареченскими». Платона это поначалу веселило, а потом уже и шутки на тему новой власти стали для него словно искра для пороховницы.
– Ты кто такой-то, Нефеда, чтоб вот так заявлять?! Бес, что ли, в тебя вселился?! Как ты меня оставишь? А кого не оставишь?! Ты что делать собрался, гад? Своих, что ли, стрелять?
– Я тебе не гад, а пока еще старый товарищ, – рыкнул Нефедов. – Ты таким тоном со мной не разговаривай, а то я и обидеться могу.
Платон вскочил, схватил соседа за грудки:
– Да я тебя сейчас бы прямо и порешил, подлюка!
– Эй, аккуратнее, сосед! Ты на представителя власти руку поднимаешь! – попробовал возмутиться уполномоченный.
– У меня одна власть – на небе! – Платон отпустил воротник нефедовой рубахи. – А пошел ты вон, чтоб ноги твоей не было.
– Это мы еще посмотрим, кто тут пошел вон, – обиделся Нефедов. – Я, вообще-то, по делу приехал, Пантелеев. Мне разговоры разговаривать некогда, попрошу завтра с утра явиться в контору и доложить все, что вы знаете о местопребывании своих сыновей. Особенно нас интересует младший ваш, Петька. А не явитесь, мы сами к вам придем. – Нефедов повернулся и, уже отойдя на пару шагов, процедил: – Вот за своего белогвардейца завтра и ответишь. – Стеганул плетью своего рысака и поспешно удалился от пантелеевского двора.
Платон сплюнул за ограду палисадника и задумался, отчего же все так резко изменилось в его размеренной жизни.
Петр Пантелеев был младшим сыном Платона. До того дотошный малец был в детстве, что отец по настоянию сельского учителя Кормухина отдал его в кадетский корпус. Там Петра и так и эдак рассматривали. Дворянскими или какими аристократическими корнями не похвастаться, зато казачья выправка в Петьке чувствовалась за версту. Чуб, стать, глазищи упрямые, скулы, как у актера Мозжухина в кино. Да еще повезло, что в этой кадетской школе Семен Иваныч Борода служил, он Пантелеева деда знал хорошо, вместе турок побивали. Сложилось все прекрасно, взяли Петьку в кадеты. Платон тогда сына обнял крепко, в церкви свечу поставил, вечером в трактире выпил рюмку водки да спать завалился. Младшего пристроил, и слава Богу, вырастет из него человек, в этом сомнений не было – так думалось Платону тогда. Кто ж знал, что в стране все перевернется с ног на голову. А Петьке бы по военной линии пойти, но линию эту оборвали неожиданно. Так в Белой армии и оказался. Пока эсеры с кадетами власть делили, Петр Пантелеев за веру и Царя служил. В селе мало кто понимал, что происходит. Мужики-то одни и те же. Солнце светит, земля родит. Какая разница, кто там нынче в Совете главный. Все друг друга знали как облупленных.
А теперь Нефеда голос повышает! Начальник хренов! Да я еще помню, Нефеда, как ты по молодости браги у бабы Саши напился. В зюзю был! В зю-зю! И я тебя тащил, чтоб маманька не увидела и по заднице тебе хворостиной не прошлась. Мало того, что всю дорожку вдоль улицы ты, сволочь, пометил, так ты еще и забор соседский повалил, а я его потом полчаса ставил, пока ты за бревном храпел! И ты на меня еще голос повышаешь, собачье отродье! Не нравилось Платону, как власть влияет на его соседа.
Солнце уже совсем спряталось за горизонт. Стало холодать. Платон молча выкурил самокрутку и медленно побрел к избе с мыслью, что именно сегодня думать ни о чем не нужно. Пустое и бесполезное дело, хорошо бы выспаться.
Нефедов не обманул. Наутро Платон как обычно занялся огородом. Мало, что ли, дел у казака в августе, после Ильина дня. Пока не занялись дожди, надо потрудиться. Иначе потом накроет беспросветная осенняя изморось. И неубранный овощ погниет, и сено для Бурки сваляется, да мало ли чего еще нагрянет. Нефедов не обманул, к полудню пришли трое. С новоназначенным председателем Совета два сопровождающих. Платон их тоже знал. Игорь Мосол, пастух, жил на окраине в хибаре, пьянчужка местный, за шкалик маму родную продаст. Второй был идейный – Пахом Мухин, этому только повод дай поспорить. О чем угодно мог болтать. Однажды Платон с Мухой даже сцепились у колодца. Начал Мухин спорить за войну. Дескать, если бы немец дошел до России, то было бы все у нас по-другому. И царя бы они не скинули, он немецкому кайзеру родней приходится, а брат на брата, как известно, не пойдет. И вот теперь Платон вспомнил этот спор и улыбнулся: «Не пойдет, значит, брат на брата, да, Пахом? А чего ж ты ко мне с ружьем пришел?!»
– А ты, Платон Пантелеев, с нами разговоры не разговаривай. Именем революции мы тебя арестовываем как пособника белогвардейской контры!
– Какого пособника?! – удивился Платон.
– Белогвардейского.
– Ты, Нефеда, рехнулся, что ли? – спокойно проговорил Платон.
– Вы, товарищ, со мной
