свинцовой пломбой. Он надрывает пакет, сует туда палец, прокалывает мякоть… Холодно… Ай-яй-яй! Что там такое? Что это?.. В щелочку под ноготь забился белый жир. Подле пластикового пакета навалены какие-то рваные лоскуты кожи, клоки выдранных волос, кучки костей, крупные и мелкие глазные яблоки, а заодно вещицы, напоминающие почки, сердца, кишки и прочее в том роде. Тебя против воли одолевает приступ дрожи, со всех сторон тебя прихватывает колючий морозец, который за краткое время вымораживает тебя насквозь. Даже желтоватый мандариновый отсвет той лампочки вмиг становится студеным.
Прежде ты представлял себе морозильную камеру как преисподнюю, и ты самодовольно полагал, что в преисподней есть и свет, и тепло, большое для человека посмертное счастье – возможность пребывать там вечно. Теперь же трескучий мороз тебя пробуждает. Резкий холод разжег чувство тоски по Ту Сяоин, жене, по которой ты за всю жизнь ни разу не тосковал. Сильный мороз – побудитель любви. В морозильной камере ты понял, что мужчина обязан крепко-накрепко держаться за женскую плоть.
Он разом проламывает дверь морозильной камеры и по инерции оказывается сидящим на полу в пяти метрах от нее. Его обхватывает, расплавляет согревающий воздух людского мира. Иней на волосах, на бровях обращается росой. Две капельки легко прыгают на тыльную сторону руки. Рвут и мечут жилы. Разливаются пятна чернил. Сильно замызгана тыльная сторона руки. Сильно поломаны ногти. Совсем плохо с питанием. На ногтях заметны пятна псориаза; в животе у тебя чувствуется недуг. Ты вспоминаешь, что в университете посещал много занятий, читал много книг, носил крупные очки, бестолково носился туда-сюда и как-то уткнулся в мягкое тело. Какое тело имеет такую податливость и теплоту? А то была грудь студентки факультета русского языка Ту Сяоин. Зажужжало все у тебя, закружилось все в голове. Тогда был разгар лета, и Ту Сяоин была одета в шифоновую блузку цвета зеленого горошка с расстегнутым воротником, над которым проступали ключицы. Двумя мелкими яблочками подпрыгивали две титечки под ее блузкой. Девушка отличалась ростом под метр восемьдесят, худощавой фигурой и упругой кожей лица. Яростно посмотрела она сверху вниз на Фан Фугуя.
Она сказала: «Прости, ударила тебя по голове».
Фан Фугуй ответил: «А мне и не больно, грудь у тебя очень мягкая…»
Она похлопала ресницами, и две слезинки прыгнули на тыльную сторону руки, по которой проходят синюшные линии кровеносных сосудов…
Ты нам поясняешь, что в тот момент его потрясли те две пронизанные светом, слепящие глаза слезинки, они и породили любовь. Расчувствовавшийся болван пострашнее тигра будет. Он взял и прямо посреди узкого прохода в библиотеке повалил возвышавшуюся над ним на полголовы талантливую студентку с факультета русского языка. Во рту у Ту Сяоин ощущался привкус великого и могучего русского языка… Своим чисто китайским ртом он жадно набросился на специфический, безумно пылающий, разваренный привкус русского языка, в котором к картошке примешивается капуста. А потом он и сочетался браком с этой русской полукровкой из Харбина, что на северо-востоке. И на том подошли к концу счастливые деньки.
Грудки Ту Сяоин размером с яблочки через месяц после свадьбы раздулись в небольшие футбольные мячики, вот не чудо ли? Словно кто-то взял и шарики надул.
Звучит громкий лозунг: «Долой большегрудых лазутчиц, подсылаемых советскими ревизионистами»![51]
Сидишь ты на полу в пяти метрах от большой морозильной камеры, вспоминаешь красивые, полные груди Ту Сяоин, ведь, как известно в народе, только с наступлением лета отдаешь должное прелестям хлопьев снега. Или, как поется в одной пьесе: «Достойны хулы рабы непостоянства!» Вроде не слепой ты, а не разглядел инкрустированную золотом яшму, принял ты жемчуг за грязь!
Открыты двери морозильной камеры, лампочка желто-мандаринового цвета кажется блуждающим огоньком из преисподней, сверкает, придавая тускло-зеленый глянец полопавшейся коже, прогнившему мясу и подпортившимся внутренностям. По твою душу открыты врата преисподней. Напоминающие два кусочка белого нефрита крупные груди Ту Сяоин уподобляются паре светил, зависли они под потолком в сумбуре светотени, это сияние рая.
Ты оказался на перекрестке между жизнью и смертью – Утверждает так жрущий мелки в клетке сказитель.
Он стоит на границе между парадизом и преисподней – Это подтягиваем мы.
Вырывается пронзительный вой изо рта Фан Фугуя – Слышит ветеран труда, стоящий ночным стражем в похоронном бюро, призрачный плач – Взвыв, он ощущает, что щеки у него основательно отекли – Когда он в детстве учился играть на трубе, плохо выходило с контролем циркуляции воздуха, и точно также ныли и немели губы – Ты вспоминаешь, как директор школы двумя пальцами зажал тебе рот – И хочется, и не хочется выть, иногда так выходит, что люди утрачивают возможность контролировать отдельные части тела – Воя, он с нечеловеческой проворностью подскакивает и поднимается. Ты изо всех сил пихаешь железную дверь морозильной камеры. Закрываются врата преисподней, и в комнате остаются только дыхание мира людей и призрачное сияние царства небесного.
Закрыв дверь морозильной камеры, он сразу же ощущает себя абсолютно потерянным, хотя, естественно, с трудом может самому себе объяснить, что именно потерял. Вдруг наполовину угасает ясный блеск грудей Ту Сяоин. Он гладит их, касание это напоминает поглаживание свиной кожи башмака.
Вице-мэр Ван прямой плоской доской лежит на операционном столе, лицо у него исхудало, живот разгладился, словно кусок стали сплющили в лист. Точно ли это вице-мэр Ван?
Пускай даже это не вице-мэр Ван, может это замначальника управления Ван или замначальника отдела Ван. А ты – мальчик, которого он спас из-под завесы дыма артиллерийского огня, из горящих зарослей, с залитой кровью земли.
Держишь ты в руках мертвого гуся, плачешь и зовешь матушку. Поднимается мужчина. Он с непокрытой головой, в разорванном ватнике, он – твой батька, оболочкой снаряда его почти разрубило на две части. В брызгах крови звучит голос. Прямо у тебя на глазах родители уподобились высохшему дереву, которое согнулось и надломилось. Малой Ван, дядя Ван, бежит в лес с тобой за спиной. Вцепившись ему в спину, ты представляешь, что это твой отец в молодости.
Это воспоминание постоянно пробуждало в нем чувство беспомощности. Беспомощен он бывал с женой. И вот теперь ты беспомощен перед лицом теней дочери и сына.
Фан Лун – парень шестнадцати лет, у него уже кадык отрос.
Фан Ху – девушка пятнадцати лет, у нее кадык не вырос.
И по телосложению, и по внешности, и по умственному развитию эти представители следующего гибридного поколения демонстрируют явные преимущества. У обоих стройное, вытянутое тело – ростом они выше сверстников, кожа у них и бела,
