и чиста, носики решительные, глаза круглые, ресницы длинные. У девочки рот большой, но очаровательный, ее обворожительная улыбка почти что обольстительна. В общем, оба ребенка пользуются всеобщей симпатией.
При этой мысли украшенный свежими цветами и травами рабочий кабинет вмиг превращается в истинное логово чудовищ. За стеклянным окном в реке и сточных канавах отражаются многоцветные тени неоновых ламп, ночной автобус метеоритом пролетает между высотками, гигантская рука беззвучно комнату за комнатой складывает многоэтажку… Раз уж я жив, то с чего это компанию мне составляют мертвые? И еще до него доходит: по какому это правомочию ты, директор школы, мне приказы и распоряжения отдаешь? Ну умер человек один раз – и что, больше жить нельзя? Смерть в большом почете, конечно, получше жизни в безвестности, а тем более в недоброй памяти?
Он в высшей степени дружественно пожимает студеную руку лежащего на операционном столе дважды благодетеля, который занял его место. И про себя говорит: Благодетель, давайте вы первым, мне надо домой вернуться, жену и детей повидать…
Рука вице-мэра Вана будто вцепилась в тебя железным крюком. Он ухватился и не отпускает тебя, мертвые хватаются и не отпускают живых. Ты что есть силы вырываешься из мертвой хватки, в испуге тянешь дверь и вываливаешься в главный зал, дверь за тобой единым бахом автоматически закрывается, словно предупреждая: потом не смей раскаиваться!
Зал в похоронном бюро точно такой же, как залы в других местах, не зная ни дня, ни ночи блистает он одним светом, разноцветные лучи зари высвечивают лежащую ничком в стеклянном квадратном аквариуме до невозможности тучную черную золотую рыбку. Весь зал уставлен по кругу цветочными венками. Вытоптанный среди бела дня ковер из синтетического волокна во тьме ночной вздымает ворсинки, напоминающие не то ежиков, не то пышный луг, не то все никнущий и возрождающийся мох.
Ты чувствуешь неловкость и тревогу при виде этого ковра с разлившейся по нему выразительной непокорностью, он тебе недвусмысленно показывает свое желание отомстить за себя. Ты обходишь ковер по краю, передвигаясь по оголенным каменным плитам, и невольно отмечаешь, что плавники у черной золотой рыбки дергаются. Эта ужасающая бестолковая образина без ребер и углов не то что бы очень тянет на золотую рыбку, скорее уж походит она на разросшегося головастика. Вдруг в мозгу проносится разговор в кабинете учителей физики средней школы №8 – это не ты говоришь, говорит малой Го: обильно угощают гостей в городской администрации, подавали девять смен деликатесов. Первый курс: тушеные до красной корочки в соевом соусе и сахаре ящерки. Второй курс: жареная в масле саранча. Третий курс: живые стрекозы. Четвертый курс: сваренные в обычной воде без приправ головастики. Пятый курс: засоленные богомолы. Шестой курс: засахаренные медоносные пчелы. Седьмой курс: поджаренная в раскаленном масле плацента… Наставник Мэн с сомнением покачал головой. Учитель Чжан Чицю сильно удивился. Учитель Ли заметил, что сейчас едят что угодно, и все только и ломают голову, пытаясь понять пределы съедобного, видимо, если схватил что-то из того, что под небом летает, по земле бегает и в воде плавает, то и можно потреблять в пищу. Скорпионов отдают по восемь мао за штуку, воробьев – по пять юаней, земляных червей – по пять мао… Еще чуть-чуть, и будем питаться опарышами и навозными жуками… Очень даже может быть… Неужто и человеком можно питаться?.. Очень даже может быть… Кормиться плацентой – на грани кормления человечиной… Поживем – увидим… Вы только не беспокойтесь, до учителей средних школ не дойдет, кому захочется такое хилое, жесткое кушанье?.. А я же – постное мясо… Шуточка учителя Чжана вызвала приступ хохота. За приступом хохота наступает радость, за приступом радости – приступ горя. Мы-то что едим? Что мы едим? Мы мелки можем есть, огрызки мелков… Ты вспоминаешь увиденные в морозильной камере разложенные по черным пластиковым пакетам шматки белого сала… Кто-то хватает тебя за плечо, ты поворачиваешь голову и приглядываешься к человеку: на тебя холодным взглядом смотрит военный полицейский с пистолетом на поясе.
– Ты – учитель Фан?.. – с полным недоверием спрашивает полицейский.
– Да-да, я Фан Фугуй… – Ты и головой, и всем телом склоняешься и говоришь, – а ты…
– Я – твой ученик, однокашник Эрлан-шэнь.
Ты разыгрываешь узнавание:
– Помню-помню.
– А Эрлан-шэнь мне сказала, что ты умер! – замечает полицейский.
– Это я-то умер? – переспрашиваешь ты. – Я и сам не могу понять, мертвый я или живой. Прощай, мне домой надо.
Ты машешь рукой ставшему полицейским ученику и стремительными шагами выходишь на ковер, от чего у тебя по кончикам пальцев прыгают разряды тока. Караулящий похоронное бюро военный полицейский замечает, что от тела его учителя физики отходят изумрудные искры. Полицейскому очень хочется уточнить у учителя, в чем научное обоснование чудесного электрического разряда. Однако момент упущен; Фан Фугуй толкает стеклянную вращающуюся дверь, проблеск – и он таков.
Он не знает, что ставший полицейским ученик делает в зале. Он сейчас свободно идет по узкой, бесконечно длинной улице. Вертящаяся дверь похоронного бюро разделила жизнь и смерть, легко туда попасть, нелегко оттуда выйти, однако закономерность эта в его лице перевернулась с ног на голову: попасть туда оказалось непросто, а вот выйти – очень даже легко.
Почти что беззвучно подкатила роскошная машина, да к тому же настолько тайком и украдкой, что он с испуга подпрыгнул и забрался на бордюр, подвернул лодыжку, вскрикнул «ай-ай», присел на корточки, потянул руку погладить больное место, увидел сплошной красный цвет, в котором звездочками маячили зеленые точки. Он встает, пробует землю ногой и с дерзостью реющего дракона и распрыгавшегося тигра возвращается на проезжую часть, узко здесь, а задние фары машины алеют глазами хищника. Внезапно оборачиваешься, а тот человек – вчерашний ученик, сегодняшний полицейский – стоит в дверях слабоосвещенного зала «Прекрасного мира» и, придерживая руку на служебном пистолете Тип 64, отдает тебе честь.
Женщины-уборщицы, метущие улицы в ночи, тоже не хотят показывать свои лица и даже свою кожу посторонним. Дамы облачены в рисово-желтые брезентовые комбинезоны, на руках у них – холщовые перчатки, на головах – холщовые шапки, поверх рта – до странности большущие холщовые маски, в глазах – решительная готовность поскандалить с любым встречным. В твоих глазах уборщицы кажутся привидениями (как, впрочем, и в их глазах ты – призрак) – Размечтались искать здесь любви… – Фух-фух-фух! Обратившаяся к тебе уборщица сметает в совок несколько бумажек из-под мороженого. – Умны внебрачные дети…
Твое внимание привлекает уборщица, которой, судя по проворству движений, точно не более тридцати лет,– в романсе
