V
Сегодня был особый день. Сегодня впервые в Париже Ксения должна была исполнить Одетту в «Лебедином озере». За три часа до спектакля она уже была в своей гримерной, расправила головной убор Белого Лебедя, поставила на подобающее место иконочки, в очередной раз разложила все гримерные принадлежности на столике и села перед зеркалом. У нее еще оставалось время подумать о предстоящем спектакле, войти в образ. Внезапно дверь распахнулась, и в гримерку буквально ворвался импресарио. Лицо его было необычайно бледным, веки подергивались, руки тряслись. Он молча осел в ближайшее кресло, закрыл лицо руками и сидел так несколько минут, тянувшихся бесконечно долго. Потом посмотрел на Ксению: в глазах взрослого, солидного мужчины блестели слезы. Опомнившись, импресарио вскочил и пробормотал:
— Простите, Ксения Павловна! — Слова словно застряли у него в горле, он застонал, дикий взгляд забегал по сторонам, будто не зная, на чем остановиться. — Мы пропали. Все пропало! Все, вы понимаете?! Вы, я, весь театр, Петербург, балет, Россия… Мне несдобровать в России: сошлют в глушь, в Сибирь ведь упекут!!
— Да что случилось?! — балерина ничего не понимала.
— Это конец! Это позор… — импресарио Императорского театра забегал по комнате, потом схватил Ксению за руки, сжал их и бешено затряс. — Эта… эта, эта… мерзавка! Она нас бросила!!! Что делать? У меня в Петербурге семья… Через два часа сюда придут люди смотреть «Лебединое озеро», сюда приедет президент Франции! Сам президент! А она, Одиллия, уехала с каким-то французом. Ну что делать, что? Поджечь театр? Вы должны знать, что случилась катастрофа!
Теперь Ксении все стало более-менее ясно: речь тиля об эксцентричной балерине Капитолине Коринфской… Коринфская вообще имела в театре дурную славу — она была известна своей взбалмошностью и непредсказуемостью. Ее постоянно не устраивали костюмы, которые ей приносили, — то не нравился цвет, то форма. Она всегда ругалась с гримерами и парикмахерами, ей никогда не нравились прически, которые ей делали на спектакль, ей всегда приносили не ту корону, которую она хотела видеть, ей всегда не хватало украшений на платьях, из-за чего Капитолина то и дело ругалась с портнихами и заставляла пришивать дополнительные украшения за пятнадцать минут до выхода. Коринфская без конца жаловалась, что ее не ценят, всегда держат на вторых позициях, что совершенно незаслуженно не почитают ее возраста и опыта. Ей всегда казалось (так, по крайней мере, передавали «доброжелатели» и «поклонники» Ксении), что прима Светозарова делает все, дабы отодвинуть «беззащитную» госпожу Коринфскую на задний план, только и стремится тем или иным способом, открыто или завуалированно, строить ей козни. Ксения чувствовала себя крайне неуютно: мстительная особа действительно могла выкинуть что-нибудь непредсказуемое. «Неужели Коринфская специально дожидалась самых ответственных гастролей, чтобы… Неужели это и есть ее месть?! Нет, нет — это невозможно, у нее сейчас есть замена… Да как я могла такое подумать? Избави Боже! Тут что-то другое». Ксения путалась в догадках, но попыталась утешить импресарио:
— Не может быть, успокойтесь! Она вернется, поехала гулять и заблудилась. Все-таки чужой город, чужая страна… Может, она уже здесь, а мы….
— Не говорите мне ничего, не говорите! Мы погибли! Все и так ясно, есть ее записка! Весь театр знает! — Он в ярости топнул ногой и отшвырнул в сторону попавшийся ему на дороге стул. — Страхующая эту… эту сумасбродку балерина М… вчера растянула связки. Все! Никого нет, Одиллии нет! Почему именно сейчас, почему здесь? — Повернувшись к стене, импресарио уткнулся в нее лбом, сжав кулаки и уже не в силах ни говорить, ни сдерживать слезы.
— Погодите-ка. Неужели ничего нельзя придумать? Я хорошо знаю партию Одиллии, я могу станцевать Одиллию, вот только кому-то нужно станцевать вместо меня Одетту.
Импресарио повернулся к ней, смотрел на нее с минуту. Казалось, за последний час он постарел и осунулся.
— Некому танцевать Одетту, кроме вас… Нет никакой надежды! Это фиаско, позор для всего театра и конец моей карьеры…
О чем еще можно было говорить? Теперь оба — антрепренер и актриса — смотрели друг на друга в полном и немом отчаянии.
Внезапно зрачки импресарио расширились, глаза загорелись какой-то безумной надеждой, он покраснел, руки его, крепко сцепленные, оказались воздеты к Ксении в истовой мольбе. Он будто бы увидел в балерине святую избавительницу. Та поняла и в ужасе отшатнулась.
— Спасите нас! — шептал антрепренер.
— Но… Это абсолютно невозможно! Вы же знаете, этого еще никто никогда не делал! И я не смогу!
— Нет, сможете! Вы должны, Ксения, вы должны спасти русский балет! Станцуйте сегодня и Одетту, и Одиллию! Я умоляю вас!.. Впрочем, да, вы правы, это невозможно, просто несовместимо… но… Вы же… замечательная, вы добрая, вы сильны духом, и только вы можете все исправить! Ах, простите… Я, вероятно, слишком доверился своим иллюзиям и ошибаюсь…
Ксения даже выронила кисточку из рук и посмотрела на него своими серыми глазами. После короткой паузы, помолчав, произнесла:
— Постойте! Мне надо подумать… дайте мне, пожалуйста, некоторое время, и я вам пришлю свой ответ.
И тут же балерине подумалось: «А все-таки это ее месть… Как печально! Бедняжка Капитолина… Она, наверное, так мучается оттого, что все ее недолюбливают».
— Решайтесь же, госпожа Светозарова, мадемуазель Ксения! Мне больше некого просить. Я не могу уйти без вашего ответа! В ваших руках судьба всей труппы! — Он продолжал что-то причитать, опять жаловался на загубленную карьеру, грозился кому-то, что покончит с собой, но Ксения его уже не слышала.
Балерина устремила взгляд в зеркало и не узнала своего отражения — что-то бледное, какие-то смутные размытые очертания, разумеется, это она, но она была настолько растеряна! Она сомневалась, возможно ли вообще в одном спектакле, одной артистке соединить в себе две совершенно непохожие друг на друга, более того, диаметрально противоположные роли. А если даже возможно, хватит ли именно у нее сил исполнить подобное? И пуантов приготовлена всего одна пара — для Одетты, вторую готовить уже нет времени. Есть, правда, старые репетиционные туфли… Как ей быть?! Кроме нее некому! В ее голове внутренним жертвенным призывом звучало: «Надо решаться… Надо во всем положиться на помощь Божью и танцевать! Нужно, нужно попробовать, ведь я знаю обе партии, танцевала их, хоть и не одновременно, — я должна!» И снова, безотчетно-тревожное предчувствие, как тогда на вокзале, перед отходом поезда.
Импресарио стоял у окна с закрытыми глазами, прислонившись лицом к стеклу. Она вполголоса окликнула его, и тот, обернувшись, без слов посмотрел на Светозарову — как будто в ожидании смертного приговора. Девушка лишь молча кивнула головой и сказала: «Не волнуйтесь. Я исполню обе партии». Он бросился на колени и принялся целовать ей руки.
— Спасительница, голубушка!
— Знаете, раз все решено, мне сейчас лучше готовиться к спектаклю, — так Ксения мягко попросила его выйти.
Поначалу вихрь мыслей проносился в ее голове, потом волнение сменила апатия. Далее все было как во сне: она разогревалась, делала привычную гимнастику, предварявшую любой спектакль, но уже ничего не чувствовала, все вокруг перестало существовать, кроме Одетты-Одиллии. Она не видела и не слышала никого вокруг себя. Теперь был только спектакль и единственная мысль: «Сделать первый взмах руками, и все — не думать ни о чем, не думать о том, что может не хватить сил, туфель, нервов. Надо слушать музыку, она поможет, она поддержит… Божественная музыка не предаст!»
С гримом Ксения справилась сама. Затем, тихо притворив за собой дверь, вошла Серафима. Ни слова не говоря, уложила волосы Ксении в гладкую прическу, закрепила белые перья с короной и помогла надеть костюм. Балерина, завязав ленточки на пуантах, глянула напоследок в глубину гримерной — в узкое длинное зеркало — и, повернувшись к Серафиме, сказала:
— Я готова.
— Бог тебя благослови, Ксюшенька! — трижды перекрестив свою любимицу, улыбнулась добрая женщина (это было главное и единственное, чем той сейчас можно было помочь).
Кулисы оказались заполнены народом: вся театральная братия, все друзья и коллеги балерины знали о случившемся, все говорили только об Одетте-Одиллии, и все разом умолкли, когда Ксения появилась на сцене, боясь спугнуть ту сосредоточенность, которой было исполнено ее лицо. «Балетные» как никто другой понимали, что Светозаровой сейчас предстоит исполнить невероятное, дотоле небывалое.
С первых тактов вступления через родной для нее язык танца Ксения постепенно освобождалась от тайного, скрытого в сердце страха. Как будто кто-то взял ее на руки и пронес над бурлящей рекой, минуя все опасные повороты и трудности.
