гладит! — засмеялся Грубин.
— Морально гладит. А она хвостиком мотает.
— Он, наверное, сам себя со стороны не видит, — сказал Удалов. — Это часто бывает с людьми. Даже удивляешься порой — ну как же ты не видишь, что ты — скотина!
— А что делать? — спросил Минц, до сих пор напряженно молчавший, что свидетельствовало о бурной работе его мысли. — Как открыть истинное лицо? По собаке?
— Чудесная мысль! — проворчал сверху Ложкин. — Вижу волкодава, и сразу владельца в тюрягу!
— Я же не о действиях, — возразил Минц. — Я хотел обратить ваше внимание на неточность выводов, которые можно сделать из нашего наблюдения. Не раз человечество пыталось найти способ определить характер, наклонности и способности человека по формальным признакам. Одни искали преступников по форме черепа, другие — гениев по почерку, третьи — наклонности по расположению звезд.
— Хорошо вам говорить, ученым, — откликнулся Ложкин. Сказал он так, чтобы его опровергли, потому что считал себя немалым ученым и в свое время, пока еще перо рука держала, сочинил немало кляуз в журнал «Знание-сила». Даже печатали порой.
Но никто Ложкина не опроверг, никто не закричал: «Ты у нас первый ученый, дедушка Николай!».
— Конечно, — сказал Удалов, — сладко было бы жить, если бы каждому человеку выделить по лицу, которое соответствовало бы его поступкам и душевному состоянию. Посмотрел на человека — и сразу на другую сторону улицы. Потому что смотрит на тебя не лицо, а убийственная рожа.
— Интересная задача, — сказал Минц. Словно задачу эту задали ему и он готовился её решить.
— А как этого добьешься? — подумал вслух Трубин, который и сам был не последним изобретателем.
— Впрыснуть! — не выдержал Ложкин. — Каждому впрыскивать средство от лжи. А то идет, видите ли, улыбается, на Аполлона похожий. А только что тетеньку задушил.
— Не получится, — сказал Минц, подумавши. — Люди куда сложнее, чем вам кажется. Человек — это целый мир. Он может быть сейчас плохим, грабителем, а через полчаса вытащит ребенка из проруби или в горящую избу войдет.
— Но все равно, — подзуживал соседа Удалов, который подумал, как будет славно, если он придет домой, а у Ксении все на лице написано и не надо гадать. Успеешь принять меры против семейного конфликта. — Эта задача по плечу только гению, — добавил Удалов.
— Если вы имеете в виду меня, то я не претендую на уникальность, — скромно возразил Лев Христофорович. — Я всегда с благодарностью вспоминаю своих учителей — Ньютона и Эйнштейна.
— Их с нами нет, — сказал Грубин.
— В самом деле? — рассеянно спросил Минц и, неожиданно поднявшись, быстрыми шагами прошел в подъезд, к себе. Думать. Пробовать. На горе или на счастье человечеству.
⠀⠀
Дня три Минца никто не видел. Соседи, зная о том, какие научные запои бывают у профессора, покупали и ставили у двери молоко, хлеб и пепси-колу. Минц инстинктивно отворял дверь и брал приношения. Не замечая этого.
На четвертый день веселый Минц с утра включил оживленную музыку Гайдна, отворил окно, потопал немного, изображая зарядку, выпил принесенное Ксенией молоко, а потом отправился к Удалову. Застал его как раз в тот момент, когда он вышел из ванной, только что побритый и добрый.
— Корнелий, кажется, я решил проблему, — сказал Минц.
— Истинной рожи? — догадался Удалов.
— Или истинного лица.
— Вы проходите, проходите. Ксюша, принесешь каши Льву Христофоровичу?
— Несу! — откликнулась Ксения. — Вам с молочком или с вареньем?
— С медом, — ответил профессор и продолжал, обращаясь к Удалову: — Мы с вами пошли по неправильному пути. По пути, лишенному парадокса. Мы хотим увидеть истинное лицо человека. Но зачем?
— Чтобы он стал лучше, — без запинки ответил Удалов. — Или чтобы задержать его и сдать в милицию.
— Именно твой первый ответ, Корнелий, меня порадовал. А второй огорчил. Мы хотим увидеть истинное лицо человека, чтобы уменьшить на планете число преступлений и злых дел, изгнать несправедливость и жестокость. А для этого надо, чтобы человек увидел самого себя!
— Не понимаю, — сказал Удалов.
Минц не спеша сгреб с каши мед и сунул в рот.
— А когда человек увидит собственное лицо таким, каков его внутренний облик, он ужаснется и скажет: «Что я наделал!» Каждый из нас живете самим собой, и воспитание человечества я переношу на индивидуальный уровень.
Удалов ничего не понимал.
— Сиди здесь, я тебя позову, — приказал Минц.
Он поднялся из-за стола, подошел к платяному шкафу, узкая створка которого была зеркальной, вынул из кармана пузырек с какой-то мазью и ватку. И, тряся пузырьком, чтобы мазь попадала на ватку, он стал возить ваткой по зеркалу.
Когда работа была завершена, Минц сказал:
— Теперь подождем, пока просохнет.
Удалов сделал вид, что ничему не удивляется, хотя не переставал удивляться гениальности Минца, и принялся за чай.
Но не успели они допить чай, как Лев Христофорович, кинув взгляд на зеркало, произнес:
— Ну вот, все готово.
— Что готово?
— Истина, Корнелий. Подойди к зеркалу и посмотрись в него.
Корнелий послушно поднялся и подошел к зеркалу.
И ничего особенного не увидел. Полчаса назад это же лицо он лицезрел в ванной, в тамошнем зеркале.
— Ничего особенного не вижу, — сообщил он. — Наверное, эксперимент провалился.
— Что и следовало доказать! — ответил профессор. — Потому что ты, Удалов, полностью соответствуешь сейчас своему внутреннему содержанию.
— А что дальше?
— Дальше я хотел тебе сказать, что видел вчера на улице Батыева. Вернулся он к нам в Гусляр, ходят слухи, что назначат его главгором вместо Коли Белосельского.
— Что? — воскликнул Удалов. — Не может быть!
— Смотри на себя в зеркало! — приказал Минц.
Удалов обернулся к зеркалу и был поражен тем, что оттуда на него глядело странное животное, похожее во многом на Удалова — например, лысиной и цветом венчика волос вокруг лысины. Но уши его стояли высоко, на лице почему-то росла шерсть, верхняя губа была раздвоена — Удалов видел себя в образе зайца. Правда, зубы у зайца были хищные, оскаленные, и это нарушало единство образа.
— Кто это? — спросил Удалов.
— Кто это? — откликнулся зверь в зеркале.
— Это ты сам, Корнелий, — ответил Минц. — Это твоя истинная сущность на настоящий момент. Мое сообщение о Батыеве испугало тебя, превратило внутри в дрожащего зайчишку, а все сильное в тебе сконцентрировалось в зубах — так что получился заяц, который будет кусаться до последнего патрона.
— Это я?
Но на вопрос Корнелия и не стоило отвечать, потому что изображение зайца на глазах расплывалось, возвращаясь к образу Корнелия Удалова.
— А вы сами покажитесь, — попросил Удалов профессора. Ему нужно было время, чтобы осознать величие изобретения.
Минц безропотно подошел к зеркалу.
Корнелий увидел Минца. Но вокруг его головы
