чтобы играть роль в обществе и стать a la mode (в моде. —
Ред.). Лучший комплимент по адресу женщины поэтому — намек на то, что связь с ней позволит легче всего достигнуть этой цели. Быть a la mode — таков девиз эпохи. В этом не только надежда на удовлетворение тщеславия, это уже не менее как торжество этого тщеславия. Мужчина, который в данную минуту в моде, как в моде все то, что его касается, считается поэтому самым удачным соблазнителем. Перед модным человеком раскрываются все двери, и путь его всегда ведет прямехонько в спальню. Он — неотразимый, ему стоит только пожелать. Дамы сами ему навязываются. Каждая женщина хочет им завладеть, и нет такой добродетели, которая устояла бы перед ним и его желаниями.
Если модный герой является конкурентом другого, то в этом споре побежденными оказываются сила, ум, красота — словом, все мужские достоинства. Теми же преимуществами пользуется, разумеется, и дама, считающаяся почему-либо в обществе а lа mode. За ней все ухаживают, хотя бы сердце и чувства всех ее ухаживателей оставались незатронутыми. Каждый хочет хвастать ее обладанием. Каждый хочет иметь ее "в своем списке", как гласит великолепное выражение эпохи. Быть a la mode — к этому стремятся оба пола. Вопросу, что требуется для того, чтобы быть a la mode, посвящались тогда пространнейшие рассуждения: в них видели надежнейший рецепт "сделать карьеру".
Если же ни чувственность, ни ум, ни тщеславие не в силах победить женщину, то мужчина хладнокровно прибегает к последнему средству — насилию. Самолюбие мужчины требует, чтобы он при каких бы то ни было условиях остался победителем. Насилие над женщиной считалось поэтому в порядке вещей. Однако нигде оно так часто не применялось, как в светском обществе, и притом везде: в будуаре, салоне, во время вечерней прогулки, в парке и чаще всего в почтовой карете. Для многих донжуанов это было настоящим спортом. Так поступали Казанова, граф Тилли и множество других виднейших героев общества. Из их мемуаров видно, что эти дерзкие насильники всегда почти достигали своей цели и редко подвергались опасностям. Правда, здесь речь шла ведь не о настоящем преступлении, а просто об особой форме совращения, разрешенной обществом каждому эротически сильному мужчине.
Никто лучше профессионального соблазнителя и не отдавал себе в этом отчета. Он же прекрасно знал все удобные конъюнктуры. Он знал, во-первых, что лишь очень немногие женщины приходят от совершившегося в отчаяние, что большинство оправдывает себя старой поговоркой: "Если я подверглась насилию, я не совершила греха". Далее, он знает, что каждая женщина боится скандала, а дело кончалось бы в большинстве случаев скандалом, если бы женщина стала серьезно сопротивляться. Поэтому именно самая порядочная женщина будет сопротивляться только до известной степени. Наконец, каждый жуир знает, что множество женщин только о том и мечтают, чтобы быть взятыми силой. Мнимое насилие для многих неизмеримо повышает наслаждение, и потому они положительно провоцируют мужчину к насилию или ожидают его от него. Шодерло де Лакло заставляет свою героиню маркизу де Мертей выяснить inn последний пункт в следующих остроумных фразах;:
"Скажите мне, пожалуйста, о томный любовник, ужели вы убеждены, что изнасиловали женщину, которой вы обладали? Как бы ни было велико удовольствие отдаться, как бы мы не спешили с ним, надо же иметь какой-нибудь предлог, а можно ли найти более удобный предлог, как делать вид, что мы уступили насилию. Должна вам признаться, что быстрый и ловкий натиск правится мне больше всего; натиск, где одно следует за другим, по все же настолько быстрый, чтобы мы не попадали в щекотливое положение поправлять неловкость, которой мы, собственно, хотели воспользоваться, натиск, до самого конца сохраняющий вид грубого насилия и тем льстящий нашим двум главным страстям: желанию защищаться и удовольствию отдаваться. Я готова признаться, что подобный талант встречается у мужчин реже, чем можно было бы думать, и что я всегда им восхищалась, даже в тех случаях, когда ему не поддавалась. Бывали случаи, что я отдавалась, побуждаемая благодарностью. Так в дни древних турниров красота подносила награду храбрости и ловкости".
По всем указанным причинам даже самые грубые нападения на честь женщины не только не преследуются, а часто прощаются. Вот почему нет ничего удивительного, что разбойник в маске, нападающий на пустынной дороге на карету путешествующих дам, насилующий их и довольствующийся этим как единственным выкупом, сделался в воображении эпохи идеальной фигурой.
Когда муж уезжает, для любовника наступают хорошие дни. Английская гравюра
Нам могут возразить: все эти приемы сексуального воспитания, правда, не подлежат сомнению, но ведь это не более как обычные приемы порока и разврата, которые пускались в ход во все времена. Можно согласиться с этим возражением, и, однако, оно совершенно теряет свою силу благодаря одному обстоятельству: в эпоху старого режима в отличие от предшествовавших периодов эти приемы — необходимо это подчеркнуть становились сознательными и, кроме того, массовыми. Эти проблемы интересовали уже не отдельные только личности, а становились составной частью общей философии любви, распространенной с соответствующими оттенками во всех классах общества.
Юэ. Страстный любовник
Лучшее доказательство этого положения — тот факт, что все методы и вопросы сексуальной педагогики были тогда приведены в систему. Создавались соответствующие теории, идеи облекались в тезисы, в целые программы. Если чувствительные диалоги о любви и дружбе, которыми так богаты документы эпохи, не что иное, как лекции и практические занятия по вопросам доведенного до крайней рафинированности духовного сладострастия, то многочисленные романы эпохи сентиментализма служат все без исключения настоящими учебниками сентиментальной любви. То же самое необходимо сказать и об описаниях и дискуссиях, посвященных в форме романа культу порочности. И вовсе не случайно, не против воли авторов, нет такова их цель, обдуманно и сознательно поставленная ради педагогического воздействия.
Ж. Ф. Жанине.
Соединение всех удовольствий
Необходимо здесь считаться с двумя фактами.
Если, с одной стороны, под влиянием поучительной тенденции, наполнявшей литературу, каждое произведение получало само собой характер учебника, то, с другой стороны, число романов и дидактических поэм страшно возросло потому, что даже серьезные научные проблемы охотно трактовались и развивались в форме романа. Жизнь считалась, как в хорошем, так и в плохом, лучшей наставницей человека, а роман казался, так сказать, предвосхищенной жизнью. Правда, роман отвечал еще другой основной тенденции эпохи, жажде игры и развлечения. Эпоха, выставившая своим девизом, что каждый день потерян, который не посвящен
