мне не переживать! На вас, Алеша, последняя надежда.
— Все сделаю, как положено.
— Вы уж постарайтесь, голубчик. Ведь наша уловка должна сработать наконец! Но… — тут Иван Осипович взмахнул пухлым кулаком, — силой-то нельзя. — Он ссутулился и будто сразу постарел лет на десять.
— Так я пойду? — Аспирант тронул профессора за рукав. — Пора уже.
— Да, конечно, — засуетился профессор и разблокировал шлюз камеры темпорального переноса. — Уж простите, Алеша, коня вам дать не могу: в камеру он влезет — туда хоть танк запихай, а вот как его в институт через вахту?
— Да не переживайте, Иван Осипович, совру что-нибудь.
— Соврите, соврите, обязательно соврите им. Только б вышло.
— Все будет хорошо.
Алексей улыбнулся, одернул васильковый кунтуш, накинутый поверх кирасы. Профессор вздохнул и перекрестил аспиранта. Справа налево, по-православному.
Толстая дверь камеры медленно закрылась, наглухо, герметично. Защелкали многочисленные блокировки. Иван Осипович (куда девалась его растерянная неловкость?) вихрем подскочил к пульту управления. Кнопки отозвались сдержанным попискиванием. По узкой полосе индикаторного дисплея побежали цифры: один, шесть, один, три. Секунду-другую экран внешнего обзора оставался черным, как сама ночь, но вдруг на нем появились острые пестрины ряби. Динамики зашипели, подлаживаясь под уровень записи передающего микрофона. Пошло изображение.
Ночь. Метель.
⠀⠀
Крупные хлопья наискось летели по экрану, создавая впечатление помех. Но помех не было.
Заснеженные ветви деревьев плавно покачивались в такт шагам пробирающегося через сугробы человека.
«Вмонтировать видеокамеру в шапку — мысль, конечно, хорошая, — подумал профессор. — Вот только лица Алешкиного не видать».
Не было видно, впрочем, и других частей тела. Лишь раз в поле зрения камеры мелькнули огромные пальцы: аспирант толи поправил шапку, то ли отмахнулся от низкой ветки.
Вскоре среди деревьев и кустов забрезжили отсветы кострищ. Потом послышалась речь, явно изобилующая шипящими. Да, часовые не дремали.
— Кто то есть? — донеслось из-за ближайшей ели.
— Гонец! От гетмана Жолкевского! — немедленно отозвался Алексей.
— Стой на месте, пан. Сейчас я пану ротмистру доложу!
Долго ждать не пришлось. Двое драгун с заметенными снегом оплечьями проводили гонца к предводителю отряда.
Рослый воин, подергивая длинный ус, шагнул навстречу и пристально глянул в лицо пришельца:
— Поздорову тебе, пан. Я — Михал Гродзинский, герба Молотило. А это — пан Януш Галозский, герба Черный Пес, моя правая рука, — Рядом с Гродзинским поддерживал заметно припухшую щеку маленький шляхтич в ярко-алом кунтуше, — Как тебя, пан, величать? Что-то не встречались мы раньше. С добрыми ли вестями?
— Зовусь я Лешко Коцек, герба Рысь, буду из Люблинской шляхты. А добрые ли вести, пан Михал, того мне не ведомо. То тебе решать. — И Алексей, почтительно склонившись, протянул наместнику свернутую и запечатанную белым воском грамоту.
— Э, брат посол, — отмахнулся тот. — Я это дело не сильно люблю. Учили отцы-монахи, учили, ан, видать, без толку… Пану Янушу. Он у нас грамотей.
Галозский принял грамоту, сломал печать и, повернувшись к костру, впился глазами в строки. Пока он читал, Гродзинский поинтересовался:
— Что ж ты пеше, пан Лешек? Или коня в лесу бросил?
— Бросил, пан Михал, как Бог свят, бросил. Он теперь только волкам и сгодится. Сильно гнал я за вами, вот конь и не выдержал.
— Что ж нам теперь с тобой, пан, делать? Свободных коней в отряде нету.
Алексей пожал плечами:
— Да уж как-нибудь.
В этот миг Галозский смял грамоту и гаркнул такое ругательство, аж елки лапами затрясли.
— Что ты, что ты, пан Януш? — удивленно вскинул брови Гродзинский. — Бога не гневи!
— Измена! — крикнул Януш и в сердцах швырнул бумажный комок на снег. — Черная ложь и всей Речи Посполитой damnum[95]!
— Да что там?
— Здесь сказано, что Михаил Романов в Ипатьевском монастыре укрылся, alias[96] нет его в поместье. А нам приказано немедленно recedere[97] к войскам пана гетмана!
— Быть того не может! Ты ж меня убеждал, что Романов в городе, так?
— Убеждал, убеждаю и под присягой на том стоять буду! Имею argumentem[98]! — опять закричал Галозский. — А в грамоте этой брехня! Брехня и измена!
Тут Алексей пришурился:
— Ты что, пан Януш, слову гетмана не веришь?
— Я слову гетмана верю. Я разным всяким ночным находникам не верю!
— Выходит, я письмо поддельное привез? — грозно вопросил Алексей, на что тут же попытался вмешаться наместник:
— Тише, тише, пан Лешек, никто тебя не винит.
Но было уже поздно.
— Я его виню, пан Михал, я! — срывая голос выкрикнул Галозский. — Он брешет! Ante omnia[99] брешет, что он — посол Жолкевского. И про коня брешет! Пусть скажет, откуда такой шустрый вылез? За сколько сребреников продался?
— Ах, я брешу, достопочтенный пан? — Глаза посланца Алексея опасно потемнели, рука опустилась вниз, к рукоятке сабли.
— Брешешь!
— То, naн, canis[100] брешет, кою ты на герб налепил.
— У мой собаки зубы не твоему коту облезлому чета! — И пан Януш неуловимым движение обнажил клинок…
Далеко-далеко, за много лет и верст отсюда, пожилой профессор схватился за голову: «Предупреждал ведь! Что-то теперь будет?»
Если бы Алексей мог слышать учителя, то сказал бы ему: «Простите, Иван Осипович, но я узнал Галозского. Его флюсную рожу!.. Третья международная конференция аспирантов и молодых ученых в Кракове. Там он на фуршете за два стола от меня стоял, рядом с фээсбэшниками. Подающий надежды аспирант. Или агент. Вот потому и Женя с Пашей не вернулись».
Но объясниться с учителем не было ни времени, ни возможностей. Поэтому последний аспирант сделал то, что посчитал должным, — оголил саблю.
— Сейчас выясним, пан задира, кто тут брешет, а кто за правду радеет!
— Тише, тише, Панове! — попытался урезонить их наместник. — Что ж вы, право, сцепились, KaKfelis et canis[101].
Но Галозский не унимался:
— Нельзя никак! Он не только измену замыслил, но и честь мою шляхетскую затронул, герб опорочив! Если за первое я еще согласен арестовать негодяя и судом судить, то за личное insulta[102] рубиться насмерть буду!
Алексей не дрогнул:
— Consentior[103] я, пан, с тобой сразиться. Чтоб неповадно было прочим меня в брехне уличать!
— Так становись, пан!
— Libenter[104], пан! Кольчуги, кирасы, жупаны на снег! Грудь на грудь!
— Вот это по-рыцарски! — прищелкнул языком Гродзинский. Он уже понял: забияк не унять.
Почти весь отряд сбежался поглядеть на поединок Галозского с заезжим шляхтичем. Пана Януша уважали как славного рубаку и ссориться с ним побаивались. Алексей быстро разделся до нательного белья, а шапку повесил на куст, поэтому картина предстоящего боя была перед не находящим
