поставлен в сложное положение. Ему предстоял выбор между двумя принципиально различными схемами действий: план Мирабо предусматривал компромисс с умеренно настроенными депутатами Учредительного собрания с сохранением, очевидно, основных завоеваний революции и последующий открытый выезд из столицы. План Бретейля, напротив, предполагал тайный побег из Парижа, причем на принципиально иной политической платформе – декларации короля от 23 июня 1789 г. как единственно приемлемой для всей королевской семьи, включая Артуа и принцев крови. На практике это могло означать отказ короля признать августовские декреты и Декларацию прав человека как одобренные им вынужденно, в условиях несвободы.
Генерал сделал выбор в пользу плана Мирабо. Он советовал Людовику XVI «осыпать Мирабо золотом и обещать ему все, что он просит». При этом Буйе прямо указывал, что «дела зашли так далеко, что благородные и честные люди не могут спасти монархию, только негодяи, которые так безрассудно устроили все беспорядки, в состоянии сейчас исправить положение и располагают для этого средствами»[218].
Есть серьезные свидетельства того, что в феврале – марте 1791 г. проект Мирабо рассматривался в Тюильри, хотя параллельно в это же время началась отработка деталей бегства в Лотарингию, под защиту войск Буйе. Королю, похоже, больше импонировал план Мирабо, как устраивавший его компромисс между монархией и революцией. Мария-Антуанетта, судя по всему, предпочитала план Бретейля, но держала в поле зрения и план Мирабо. Во всяком случае, она лично инструктировала ля Марка перед встречей с Буйе.
Мирабо несколько раз менял детали своего плана. Если сначала речь шла о побеге в Руан, затем в Компьен, то позже рассматривался и вариант с отъездом в Нормандию под прикрытие расквартированного там Швейцарского полка. В марте, однако, внимание Мирабо было сосредоточено на Монмеди, куда Буйе должен был эскортировать Людовика XVI в сопровождении трех кавалерийских дивизий. Идея открытого отъезда королевской семьи из Парижа окончательно отпала только после скоропостижной смерти Мирабо, последовавшей 2 апреля 1791 г.
2
К весне 1791 г. серьезнейшей угрозой для судьбы королевской семьи стала безрассудная деятельность Артуа, обосновавшегося после июля 1789 г. вместе с Конде в Турине при дворе своего тестя, короля Сардинии Виктора-Амадея III. Во дворец Кавалья, летнюю резиденцию савойского двора, предоставленную ему Виктором-Амадеем, стекалась контрреволюционная эмиграция. Наладив связи с монархически настроенным дворянством южных провинций Франции, Артуа принял участие в подготовке так называемого «лионского заговора». В основе рискованного и плохо продуманного плана, разработанного в его окружении, лежала идея похищения королевской семьи, перевоза ее в Лион, где были сильны монархические настроения. В декабре 1790 г., однако, лионские монархисты были разгромлены, и вскрывшаяся вовлеченность Артуа и Конде в подготовку мятежа еще более осложнила положение короля. Во Франции и Северной Италии многие считали, что за безрассудными действиями брата стоит сам Людовик XVI. Подобные настроения только усилились после того, как в самом начале 1791 г. Конде переехал из Турина в Вормс, прирейнский город Германской империи, где принялся создавать базу вооруженной контрреволюции.
Специфика ситуации состояла в том, что планы «похищения» короля, впервые преданные гласности после раскрытия заговора Фавраса в декабре 1789 г., исходили из общеизвестного тезиса о паталогической мягкохарактерности Людовика XVI, в силу которой сам он на побег никогда не решится. Интересно, что к распространению подобных слухов был причастен скорее не Артуа, а Прованс, обсуждавший, как полагают ряд французских историков, с Мирабо, несомненно причастным к заговору Фавраса, возможность отречения Людовика XVI в свою пользу после его спасения из революционного Парижа и эмиграции в Бельгию. В русле тех же идей замены неспособного короля его амбициозным братом шли и идеи введения Прованса в Совет, с которыми одно время носился тот же Мирабо[219].
С учетом этого уже на раннем этапе подготовки побега встала задача сдерживания Артуа и Конде, обеспечения координации между Тюильри и эмигрантами. Бретейль, со своим обычным двусмысленным энтузиазмом занимавшийся этим с декабря 1790 по июнь 1791 г., поддерживал с Артуа интенсивную переписку, призывая к сдержанности, но не вводя в курс планов побега. Уже в первом письме к Артуа, датированном 6 декабря 1790 г., барон вежливо, но твердо разъяснил ему, какие опасные последствия могла иметь контрреволюционная пропаганда на юге Франции для короля и его семьи. Он не информировал Артуа о полученных им полномочиях Людовика XVI, но предупредил, что, если тот продолжит свои эскапады, король будет вынужден дезавуировать его действия[220].
В ответном письме Артуа оправдывал свою активность пассивностью Тюильри. Категорический противник компромисса с революцией, он был глубоко обеспокоен согласием короля с августовскими декретами, Декларацией прав человека и даже с гражданской конституцией духовенства. Артуа явно опасался, что король мог пойти и на более серьезные уступки Учредительному собранию. Побег королевской семьи из Парижа стал для него на этом этапе и средством давления на старшего брата – 8 ноября 1790 г. Артуа прямо предупредил Людовика XVI, что в случае дальнейшего затягивания побега он оставляет за собой право действовать на свой страх и риск «для спасения основания трона Бурбонов».
За месяц до этого, в ноябре, в окружении Артуа в Турине появился Калонн, живший с 1787 г. в Англии[221]. Он быстро утвердился в качестве ведущей фигуры в Совете принцев, их фактического премьер-министра. Артуа приветствовал Калонна как будущего спасителя монархии, что было по меньшей мере бестактно как по отношению к королю, отправившему Калонна в отставку, так и к королеве, считавшей его своим личным врагом. Ряд историков считают, что именно после этого Бретейлю были направлены его знаменитые полномочия.
С появлением Калонна отношения Артуа с Тюильри начали быстро ухудшаться. В середине марта 1791 г. Калонн на заседании Совета огласил письмо своей племянницы, маркизы Фуке, в котором та сообщала полученные от Буйе подробности плана Мирабо. Детально изложив идею отъезда короля в Компьен, она порадовала дядю тем, что в случае успеха Мирабо не имел намерения возглавить правительство. По словам генерала, при обсуждении кандидатуры главы будущего кабинета называлось имя Калонна. Расчеты Мирабо, в свое время тесно с ним сотрудничавшего, были связаны, как можно было понять, с примирением Тюильри и эмиграции – ему были хорошо известны связи Калонна с Артуа.
Бретейль через маркиза Бомбеля, бывшего до начала 1791 г. французским послом в Венеции, а затем вошедшего в Совет Артуа, быстро проведал о том, что Калонн уже принялся делить портфели в будущем правительстве, которое намеревался возглавить. Барону предназначался в нем пост министра иностранных дел, что он, сам примерявшийся к креслу первого министра, воспринял как оскорбление. С этого момента начинается острейшее соперничество Бретейля и Калонна, так пагубно сказавшееся на действиях монархистов и ходе подготовки побега королевской семьи из Парижа.
Существенный момент: столкновение между Калонном
