со своей матерью, вдовой банкира Штегельмана, шведа, долгое время работавшего в Петербурге. Их роскошный дом на набережной Четырех наций был излюбленным местом встреч знатных и состоятельных шведов, приезжавших во Францию. Поскольку мадам Корф было суждено сыграть одну из ключевых ролей в этой истории, скажем, что она была некрасива, но очень богата и всецело предана Ферзену – когда-то она считалась его метрессой, хотя была старше своего возлюбленного на 15 лет[228].
К началу февраля отработка модальностей выезда из Парижа уже так продвинулась, что королева писала Мерси: «Всесторонне обдумав средства, которые могли бы спасти нас, мы сочли самым верным побег, хотя господин Буйе недостаточно уверен в войсках, находящихся под его командованием, и в настроениях муниципалитетов тех городов, через которые мы будем следовать. Господин Буйе опасается, что большие передвижения войск зародят сомнения… Он предлагает нам ехать в Монмеди, который удален от границы на расстояние одного лье. Это небольшая, очень хорошо укрепленная крепость, позволяющая легко сообщаться с Люксембургом. У нее есть и другие преимущества, в частности Монмеди никому не приходит в голову как место нашего возможного отъезда. Кроме того, Буйе может собрать там войска, вооружение и провиант под предлогом предосторожностей в связи с паническим страхом, который здесь испытывают к австрийцам. Он уже начал этим заниматься. Войска настроены хорошо. Конечно, он не может отвечать за всех, но думает, что, когда там появится король, многие пожелают к нему присоединиться. С учетом этого мы приняли решение в пользу Монмеди. Но если обстоятельства, о которых Вы упоминаете, заставят нас удалиться от этой границы, мы всегда сможем пройти через Эльзас к границе с Швейцарией. Что касается нашего побега, то он будет осуществлен ночью. Мы берем с собой обоих детей и поедем в одной карете до конечного пункта. Граф Прованский, его жена и мадам Елизавета выедут вместе из Люксембургского дворца (резиденция графа Прованского. – П. С.). Они присоединятся к нам по дороге в Валансьен. Мадам де Турзель, господа де Бриссак или де Виллекье будут сопровождать нас в карете. Господин де Бриж будет курьером. Поскольку успех этого плана зависит от того, насколько его удастся удержать в секрете, то никто из них о нем пока не извещен. Им будет сказано о нем только в момент отъезда»[229].
Процитированное нами письмо Марии-Антуанетты исключительно важно. Оно писалось в течение десяти дней – с 3 по 13 февраля, так как королева ожидала оказии для отправки в Бельгию своих бриллиантов с надежным человеком. (С учетом роли, которую ему предстояло сыграть в «вареннском происшествии», интересно, что в качестве особо доверенного курьера между Мерси и королевой выступал Гогела, «офицер Генерального штаба, очень умный», который, однако, «ничего не знает» о подготовке побега[230].) Мария-Антуанетта впервые фигурирует в нем как главный организатор вареннского проекта. Единственное упоминание о короле связано с «манифестом, который он непременно хочет обнародовать, как только окажется вне Парижа». Причем план будущего обращения Людовика XVI к нации излагается королевой точно и емко: «Сначала мотивировать побег, простить тех, кто поддался заблуждениям, польстить народу, сказав о любви к нему, за исключением главных заговорщиков и города Парижа, конечно, если он не пожелает вернуться в прежнее состояние, а также тех, кто не сложит оружие к установленному сроку; парламенты восстановить только в качестве судебных органов, которые никогда не будут вмешиваться в административные и финансовые вопросы». Главное в конце: «Мы решили взять в качестве основы конституции декларацию от 23 июня с изменениями, которые окажется необходимым внести в зависимости от меняющихся обстоятельств»[231].
Весьма существенна и другая деталь, недооцениваемая, как кажется, исследователями: в тот момент, когда королева делает решительный выбор между проектами Мирабо и Буйе в пользу последнего, король направляет ля Марка к Буйе со своим рекомендательным письмом, датированным 4 февраля 1791 г.[232] Разумеется, при обсуждении плана Мирабо он еще колеблется. Можно только догадываться, как действовала подобная двойственность на генерала, который лучше других должен был понимать последствия неудачи побега не только для Людовика XVI, но и для всех причастных к нему лиц.
Сроком отъезда Мария-Антуанетта первоначально указала апрель, но 4 марта король заболел – кашель, высокая температура, кровохарканье. Он оставался в постели до 24 марта. Буйе был информирован, что король не сможет бежать до конца апреля – первых чисел мая.
Между тем под влиянием экономических трудностей, противоречий, нараставших в стане радикалов, неясности перспектив развития революционных процессов обстановка в стране продолжала осложняться. 1 апреля Ферзен, сославшись на короля, информировал барона Таубе, что положение Людовика XVI становится день ото дня все более нестерпимым и он решился использовать силу «при условии, что получит поддержку со стороны некоторых своих сторонников».
Утверждение сомнительное. Ни на одном из этапов революции Людовик XVI не проявлял склонности использовать силу для наведения порядка в стране. Нерешительность короля, ощущение нараставшей двойственности в действиях Тюильри, опасности, исходившей от Лафайета, дезориентировали Буйе. Не зная, кому верить и на кого можно положиться, с апреля он начал открыто увязывать успех побега со своевременным поступлением внешней помощи. Каждый неудачный контакт с Леопольдом II подпитывал, однако, неуверенность генерала в том, что австрийцы смогут и захотят действовать координированно с организаторами побега. А без концентрации австрийских войск на границе невозможно было мотивировать подтягивание французских войск к Монмеди.
18 апреля Луи де Буйе проинформировал Ферзена по поручению отца, что армия, дислоцированная в прирейнских провинциях, находилась на грани открытых волнений. Генерал просил всемерно ускорить выдвижение корпуса из 10 или 12 тысяч австрийцев в Люксембург с приказом присоединиться к войскам короля, если это потребуется. «Все станет невозможным, если мы пропустим май месяц. Любое предприятие будет безумным, если не получить от императора по крайней мере 10 или 12 тысяч человек и если не будет денег»[233]. 20 апреля Мария-Антуанетта решительно поставила вопрос перед Мерси: «Прежде чем действовать, необходимо знать, сможете ли Вы под удобным предлогом выдвинуть 15 тысяч человек в Арлон и Вертон и столько же в Монс. Буйе хочет этого, потому что это дало бы ему способ собрать войска и провиант в Монмеди»[234]. В ответ старый лис вновь – в который раз – прочел королеве лекцию о том, что «великие державы ничего не делают бескорыстно (pour rien)». Подтексты были ясны: не так прямолинейно, как пруссаки, без обиняков обозначившие прирейнские владения Франции в качестве платы за помощь в реставрации монархии, австрийцы давали понять, что восстановление равновесия в Европе требует территориальных компенсаций, к примеру в Эльзасе.
В этой ситуации
