и Бретейлем, переросшее в кризис между Турином и Тюильри, спровоцировал (разумеется, невольно) не кто иной, как генерал Буйе, – к этому обстоятельству, важному для понимания дальнейшего хода событий, мы еще вернемся.
3
Непосредственная подготовка побега с декабря 1790 г. велась Марией-Антуанеттой и Акселем Ферзеном. В силу сложившихся обстоятельств (не в последнюю очередь угроз, возникших для нее лично после событий 5–6 октября) королева была вынуждена взять на себя основную нагрузку, а порой и ответственность за практическую подготовку побега, включая зарубежные контакты. Как представляется, такая ситуация во многом устраивала короля. Дошедшая до нас далеко не полная переписка Ферзена с Бретейлем ясно показывает, что большинство из писем Ферзена были написаны под диктовку королевы (первое из сохранившихся писем датировано 2 апреля 1791 г.).
Два слова об Акселе Ферзене. Сына шведского фельдмаршала, находившегося в соответствии с семейными традициями на службе Франции и отличившегося в американской Войне за независимость, современники считали любовником Марии-Антуанетты. Некоторые исследователи допускают, что Ферзен мог быть отцом одного из ее сыновей, возможно герцога Нормандского, родившегося 27 марта 1785 г., ровно через девять месяцев после знаменитого ночного праздника в Трианоне (21 июня 1784 г.) по случаю приезда шведского короля, в свите которого находился Ферзен[222].
Впрочем, документальных подтверждений того, что между королевой и Ферзеном (самый завидный жених Парижа, любимец женщин, он до конца жизни так и не женился) была интимная связь, не существует. Племянник Ферзена барон Клинковстрём опубликовал в 1877 г. выдержки из дневника своего дяди и его переписку с Марией-Антуанеттой за 1791–1792 гг., жестко отредактировав их. Попутно он заявил, что сжег имевшиеся у него письма за 1780-е годы. В 1930 г. шведская исследовательница Сёдерхельм расшифровала ряд зачеркнутых записей в дневнике, но и восстановленные тексты мало что прояснили[223]. И по сей день любители порыться в грязном белье коронованных особ ведут жаркие, но бесплодные споры с защитниками чести Марии-Антуанетты.
Бесплодные не потому, или, вернее, не только потому, что обе стороны даже в случае появления новых, более убедительных документов останутся при своем мнении. Дело в неверной постановке вопроса. Ферзен стал душой заговора по спасению королевской семьи не из какого-то расчета или карьерных интересов, а, если так можно выразиться, из принципа, в силу рыцарского благородства и чувства долга дворянина. Может быть, поэтому он, единственный из организаторов побега, в полной мере справился со своей задачей.
Подобное понимание мотивации Ферзена совсем не исключает, на наш взгляд, того, что, спасая королеву, он был убежден, что оказывает неоценимую услугу собственной стране и королю Густаву III. Став в октябре 1788 г. неофициальным представителем шведского монарха при дворе Людовика XVI, он информировал об основных поворотах в подготовке бегства короля из Парижа шведского посла или напрямую Густава III. Среди постоянных корреспондентов Ферзена был и шведский посол в Петербурге Стединг, товарищ по участию в американской войне и близкий друг (одно время они снимали квартиру на двоих в Версале).
Дружеские отношения, несмотря на разницу в возрасте, установились у Ферзена и с Бретейлем. Став министром, барон помог Ферзену в 1783 г., возможно по просьбе Марии-Антуанетты, получить значительный кредит на приобретение патента полковника – владельца Шведского королевского полка, находившегося на французской службе[224]. Со своей стороны, Ферзен никогда не был в лагере многочисленных врагов Бретейля. Без особого преувеличения можно утверждать, что психологическая совместимость опытного, но одиозного Бретейля и целеустремленного, стоявшего вне придворных группировок Ферзена нередко компенсировала импульсивность, недостаток политического опыта Марии-Антуанетты. Вместе с тем наличие множества порой случайно выбранных эмиссаров, которым поручались весьма важные миссии, в сочетании с открытой амбициозностью Артуа и тщательно маскируемой Прованса, а также непримиримым соперничеством между Бретейлем и Калонном рано или поздно должно было закончиться плохо.
Существенный момент. Буйе никогда не скрывал, что считает побег королевской семьи в Лотарингию делом весьма рискованным. Уже на первой встрече с епископом Памье в Меце 26 октября 1790 г. он просил передать Людовику XVI, что этот проект будет «очень опасным, подверженным случайностям. Если он не увенчается успехом (а успех его очень сомнителен), то это может означать конец короля и монархии»[225]. Более того. Судя по всему, Буйе не особенно доверял заверениям королевского окружения в твердом намерении Людовика XVI не покидать пределов Франции. В письме Ферзену, написанном незадолго до побега, Буйе предупреждал: «Если хотят, чтобы король оставался в королевстве с собственными войсками, абсолютно необходимо, чтобы австрийцы приблизились к границе и я мог двинуться им навстречу под этим предлогом. Если же, напротив, он намерен покинуть королевство, я готов проводить его туда, куда он захочет»[226].
Непосредственные контакты между Тюильри и Буйе начались в конце декабря 1790 г., когда через того же епископа Памье был организован приезд в Париж старшего сына генерала – Луи де Буйе. Вести переговоры с ним был уполномочен Ферзен, с которым обсуждались три маршрута побега: в Безансон, Валансьен и Монмеди. Безансон находился слишком далеко (400 километров от Парижа). Беглецы могли быть легко настигнуты. Валансьен был ближе, всего в 200 километрах, и обстановка в городе была в целом благоприятная. В пользу Валансьена склоняло и то, что он находился на оживленной Английской дороге, по которой можно было следовать, не привлекая внимания. Однако Луи де Буйе, сославшись на то, что Валансьен находится в зоне командования генерала Рошамбо и его отцу будет трудно подвести туда войска, предложил Монмеди, очень близкий к границе. По мысли Буйе, король должен был следовать по Английской дороге, быстро добраться до границы с Фландрией, а затем через австрийскую территорию проследовать в Монмеди.
Людовик XVI согласился с маршрутом на Монмеди, но категорически отказался выезжать за пределы королевства. Поскольку Буйе просил дать ему письменное подтверждение желания короля удалиться из Парижа, через Ферзена генералу было передано собственноручное письмо короля, которое надлежало скопировать и вернуть, с сопроводительным письмом королевы. В письме выражалось «полное доверие» генералу, подчеркивалось, что он всегда рассматривался Людовиком XVI «как основное орудие его освобождения». Особо отмечалась важность иностранной помощи, до подхода которой следовало «набраться терпения». Буйе заверяли, что, «как только решение короля покинуть Париж будет принято, оно останется неизменным и на него можно будет рассчитывать»[227].
С переговоров сына генерала в Париже началась практическая подготовка побега. Перед тем как расстаться, Ферзен и Луи де Буйе договорились о шифре, который должен был использоваться в их переписке. Ферзен адресовал свои письма барону Гамильтону, шведу, полковнику в полку Нассау в гарнизоне Меца. Луи де Буйе направлял ответы на имя секретаря шведского посольства Сильверспарре или, чаще, баронессы Корф, вдовы русского полковника, жившей в Париже
