приманкой…
Не в состоянии сдержаться, я обхватил его за шею и во всём признался. Задоре было лестно, что он так хорошо всё угадал, крутил усы и повторял:
— Ну, видишь! Трутень! Старших слушай… на горячее дуй, когда раз ошпарился. Вот те на… Но девушка заслуживает доброго слова и награды за честность.
Всё потом так случилось, как было задумано. Святохна два раза присылала за мной в замок, ей сказали, что и через два месяца не вернусь. Задора, который за всем наблюдал, через несколько дней потом узнал, что женщина с приманкой выехала на деревню домой.
Но в сердце и на глазах моих осталась заплаканная Лухна, такой, какой я видел её последний раз на паперти, когда мы поклялись друг другу в верности.
Жизнь моя погрустнела и опротивела.
Спасаясь, ходил я в коллегии, слушая и не слыша, что там говорили; просиживал при Великом, когда он рисовал; наконец, искал своё призвание, когда ни к чему моё сердце так особенно не тянулось; поскольку король предназначил меня для своих детей, я начал готовиться на бакалавра.
А поскольку мне этого не хватало, и я думал, что наставнику детей не помешает также уметь следить за здоровьем, я стал поглядывать на медиков, дабы и из этой науки что-нибудь слизнуть.
Придворным врачом короля был в то время Павел Гаскевич, помимо других.
С этим я был более смел, потому что человек был молодой, весёлый и негордый. Он носил духовную одежду, хотя священником не был, но в ней так спокойно себя чувствовал, что она ему ни в чём не мешала.
Я почти ежедневно встречался с ним на дворе. Когда я очень слабый вернулся из своего плена, он по приказу короля давал мне какую-то микстуру, поил меня ею и ухаживал за мной, пока я не пришёл в себя.
После художника Яна Великого это был человек, который лучше пришёлся мне по сердцу. Какой-либо спеси вы в нём не нашли бы, хотя за знание и разум его хвалили. Любитель пошутить, сам над собой и другими издевался охотно, никем не гнушаясь, над любым простачком насмехался так же охотно, как над самым мудрым человеком, говоря, что от глупых и неучей разуму также можно учиться.
Когда меня осенило в голове, чтобы хоть лизнуть медицины, я признался ему в том, что король предназначил меня для надзора за детьми; стало быть, это могло пригодиться, когда лекаря не всегда и не везде можно было найти. Гаскевич был маленького роста, почти карлик, только голову имел большую, был ловок, изворотлив, скакал и поднимался на цыпочках. Его все любили.
Слушая меня, он так широко разинул рот, что в нём все зубы можно было пересчитать. Он молчал, но кожа на голове, которою мог двигать, словно вовсе к черепу не прилегала, начала у него передвигаться со лба на затылок, с затылка на лоб и виски.
— Хе! Хе! — отозвался он, смеясь. — Вот молодец! Немного медицины! Немного! Но медицина не яблоко, чтобы её можно было разрезать на половины и дать кусок, а мы все, которые съели весь её разум, такие ослы, что нас часто старая глупая баба в угол загонит. Ну, прошу! Немного медицины! — повторил он и взялся за бока. — Ты упрямый…
Потом, поглядев на моё погрустневшее выражение лица, он стал серьёзным и сказал, взяв меня за руку:
— Учись порядочно и старайся выучить как можно больше; увидишь, что тебе этого даже слишком мало будет! Никакая наука человеку никогда не навредит, разве что, если плохое настроение будет и закружит голову. Почему бы тебе не быть доктором? Латыни тебя учили, возьмись за Гиппократа и Галена.
Я просил его разрешить иногда приходить к нему и пользоваться его поучениями.
— Но я ничего не знаю и сам учусь, и чувствую, что на эту науку одной жизни мало, — сказал он, пожимая плечами. — Мы всё угадываем, а ничего не знаем.
Несмотря на эти выговоры, Гаскевич мне и доступа к себе не запрещал, и не гнушался мной, и рассказывал разные вещи, как бы подготавливая к учёбе. Он, однако, был чудаком. Я спрашивал его, например, почему такое-то лекарство производит тот, а не иной эффект. Он начинал смеяться.
— Разве мы знаем? — отвечал он всегда. — Говорят, что, нося в желудке аметист, напиться нельзя. Какой пьяница это первым испробовал, не знаю; но знаю то, что одно лекарство каждому даёт неодинаковый результат; что же тут спрашивать о причинах, когда каждый шаг — тайна! Я даю лекарство, гарантированное веками, и… напрасно. Баба придёт, сделает движение пальцем, что-то пробормочет и прогонит болезнь. Ты спрашиваешь причины?! Один Бог знает всё!
Гаскевич держал у себя королевскую аптеку, там было на что посмотреть. Банок, баночек, бутылок, коробочек стояло на полках сотни; были в них такие ингредиенты, что на вес золота и дороже продавались.
— Человек так создан, — говорил он потихоньку, — что, когда ему дашь чистой воды и скажешь, что в ней дорогое и особенное лекарство, он выздоровеет от неё; поэтому эти эффективные порошки делаются таким образом, что сперва вылечивают ум, а через него тело.
Он пожал плечами.
Несмотря на это неверие, лекарь он был отличный, только всегда использовал очень простые способы… и везло ему. Когда не мог помочь больному, бывало, что посылал его или к ксендзу Канту, или другому какому-нибудь благочестивому человеку.
— Пусть он благословит тебя и помолиться, — говорил он, — это лучше подействует, чем аптека.
И было так, как говорил, хотя ксендз Ян гневался и говорил, что у него нет такой благодати от Бога, чтобы приносить ею пользу.
Интерес к этим секретам природы немного укротил мою грусть и огорчение. Затем последовали иные события, которые нас всех горячо захватили, потому что в Кракове и во всём крае закипело, как в котле.
Но, прежде чем я начну о них рассказывать, должен сперва напомнить об одном человеке, который имел большое влияние на то, что будет происходить, хоть не хвалился этим.
Год или два тому назад вернулся в Краков из Германии, куда его отправляли на учёбу, сын влиятельных родителей, юноша рыцарского сословия, Остророг Ян из Великой Польши, которая вся, как я говорил, была предана королю. Как только он показался тут, в Кракове, громыхнула сразу весть, что он был мужем особенных знаний и большого ума. Некоторые хвалили его без меры, другие нападали на него за какие-то, как они говорили, недозрелые мысли, которые он очень дерзко бросил в свет.
Король, который о нём услышал, потому
