в треугольнике Тюильри – Артуа – Бретейль, сложившиеся накануне бегства в Варенн. Судя по всему, эти документы привозились в Петербург обосновавшимися там с осени 1791 г. дипломатическими представителями Людовика XVI и принцев крови графом Эстергази, принцем Нассау-Зигеном, маркизом Бомбелем, агентами тайной дипломатии соперничавших между собой группировок монархической эмиграции. Поскольку большинство из них были заинтересованы в финансовой помощи и политической поддержке со стороны российской императрицы, в стремлении доказать собственную правоту и, соответственно, политическую близорукость и корыстность соперников они не стеснялись, как сейчас говорится, «сливать компромат» на всех, без особого разбора. В результате отечественные архивы располагают копиями важнейших документов, относящихся к мантуанской подделке, причем, как правило, не позднейшими экземплярами, отредактированными публикаторами, а писарскими копиями (реже – оригиналами) XVIII века.
Остановимся на некоторых из них, проливающих свет на обстоятельства «двойной миссии» Бомбеля. Весьма любопытна «Записка, прочитанная австрийскому императору господином де Калонном 17 апреля 1791 г., явившаяся результатом разговоров с императором 15 и 16 апреля»[256]. Документ известный, использовавшийся исследователями, работавшими в австрийских архивах, в частности М. Прайсом[257], расценившим его как свидетельство смены тактики Калонном после смерти Мирабо. Однако, судя по российской копии, к моменту разговора ни Калонн, ни австрийский император еще не знали или делали вид, что не знали о смерти Мирабо (произошедшей 2 апреля). «Он играет со всеми и когда-нибудь доиграется, – говорится в „Записке“. – Якобинский клуб, который он собрался погубить, еще силен, многочислен, дерзок, больше других пользуется поддержкой народа. Герцог Орлеанский располагает решительными и готовыми на все агентами. Мирабо не уйдет от них, если его заподозрят в предательстве республиканских интересов или дела тех, кого называют бешеными».
Это пророчество слишком точно, чтобы выглядеть правдоподобным. Калонн, мастер мистификаций, вполне мог сыграть на очевидной неосведомленности Леопольда, переживавшего во Флоренции очередное романтическое увлечение, чтобы произвести на него впечатление своим даром предвидения. Кроме того, перечисляя возможные маршруты бегства королевской семьи, Калонн указывает в качестве главного Компьен, фигурировавший в плане Мирабо. Причем, аргументируется это близостью Компьена к Фландрии, названной оптимальным направлением для вступления во Францию эмигрантов – разумеется, под началом графа Артуа – и австрийских войск. Упомянутые в «Записке» варианты бегства в Безансон, Камбре или Мец Калонн считал менее вероятными.
Оптимальным временем выезда в Компьен Калонн вслед за Мирабо называет первые числа мая – позже ожидается взрыв народного возмущения в связи с происходившим приведением священников к гражданской присяге. «Нельзя терять ни минуты, – заклинает он Леопольда, – войска императора должны иметь приказ поддержать графа Артуа, когда он отправится на помощь своему брату и вступит в провинцию Эно, в верности которой монархии он не сомневается».
Судя по «Записке», Калонн прямо заявил Леопольду, что в складывающихся обстоятельствах считает побег короля из Парижа крайне маловероятным («не следует больше рассчитывать на то, что король может выехать из Парижа иначе, чем опираясь на силу»). В этом контексте Калонн дает убийственную характеристику Лафайету, возможное содействие которого спасению королевской семьи время от времени становилось предметом обсуждения в эмигрантских кругах. По его мнению, «герой Нового и Старого света» лавирует между партиями, но не пользуется уважением ни одной из них. В результате для осуществления своих видов «он не остановится и перед преступлением».
Вторую часть «Записки» составил подготовленный Калонном план спасения королевской семьи из 12 пунктов. План странный, как и многое из того, что выходило из-под его пера. Согласно ему, Артуа должен был «не теряя времени» отправиться через Инсбрук в прирейнский Вормс, где находился Конде, а оттуда в Аахен, расположенный в Австрийских Нидерландах. От императора требовалось направить указания графу Мерси в Брюссель о том, чтобы держать наготове корпус пехоты и кавалерии численностью от 25 до 30 тысяч человек и начать подготовку для вторжения во Францию с участием германских князей, Неаполя, швейцарских кантонов и, возможно, Испании. Выдвигаться на Париж предполагалось через Валансьен, где начальником гарнизона был одно время граф Валентин Эстергази, сделавшийся в эмиграции доверенным сторонником Артуа (похоже, именно он, ставший в августе 1791 г. представителем принцев в Петербурге, привез этот лестный для него документ Екатерине). Перед вторжением Калонн предлагал направить ультиматум «якобинцам» с предложением немедленно предоставить полную свободу действий и передвижений королю и его семье под угрозой начала военных действий. У него не вызывало сомнений, что интервенция будет поддержана народом, «депутаты сразу же разбегутся, и король вновь станет хозяином положения, возможно, без единого пушечного выстрела».
План вполне химерический, в духе Калонна. Но вот что интересно: к нему пришпилена четвертушка пожелтевшей бумаги с резолюцией Екатерины II: Si j'avais été à la place de L. j'aurais topé et L'affaire aurait été faite («Если бы я была на месте Л., я бы ударила по рукам и дело было бы сделано»)[258].
Но вернемся в Италию, где в середине мая, как мы помним, во Флоренции появился виконт Альфонс де Дюрфор[259]. Луи Блан в своей «Истории французской революции» считает, что инициатива направления молодого Дюрфора к Артуа исходила от короля и королевы. Ему якобы было поручено «заявить от их лица, что они хотят вырваться из-под ига разбойников и окружить себя верными слугами»[260]. В подтверждение чего виконт привез и передал Артуа (а тот Леопольду) документ, включенный в подборку А. В. Полякова под названием «Копия, сделанная по памяти с записки, составленной в присутствии короля и королевы Франции с их одобрения»[261]. При изложении обстоятельств мантуанской подделки о нем обычно говорится скороговоркой, хотя, на наш взгляд, он заслуживает более внимательного к себе отношения.
Дело в том, что младший Дюрфор привез во Флоренцию гораздо более важный, чем принято полагать, документ – своего рода групповое обращение ряда придворных, пользовавшихся безусловным уважением в Тюильри и не питавших предубеждения к Артуа, более того, последовательно выступавших за сплочение королевской семьи ради спасения монархии. Барон де Вьомениль, виконт де Дюрфор, шевалье де Куаньи, маркиз де Клермон-Каллеранд призвали Артуа действовать совместно с императором, заявив, что «положение короля и королевы требует, чтобы им немедленно пришли на помощь, и им поручено подтвердить, что они питают абсолютное доверие к графу Артуа»[262]. Показателен состав подписавших: за исключением 63-летнего Вьомениля, они представляли младшее поколение придворных, чьи родители были вхожи в ближний круг Марии-Антуанетты, но ненавидели Полиньяков, а следовательно, и Калонна. Крайне сомнительно, чтобы старший Куаньи, к примеру, мог свидетельствовать о полном доверии королевы к Артуа весной 1791 г., после всех глупостей и сумасбродств, совершенных к этому времени младшим братом Людовика XVI.
И тем не менее под архивной копией, хранящейся в АВПРИ, стоит
