сохранения жизней короля и королевы может дать только страх, внушенный манифестами держав, соседних с королевством, и концентрацией сил, способных расстроить преступные планы. Те, кто их вынашивает, отступят, как только не смогут более надеяться на успех. Следует серьезно заняться подготовкой этих манифестов и собиранием войск. Это единственный план, на котором всем следует сосредоточиться. Было бы крайне опасно ослабить упомянутые меры рискованным проектом, который распылил бы спасительные силы и мог бы повлечь за собой ужасные последствия»[266].
Эти рассуждения Артуа и Калонна интересны не только тем, что позволяют представить ход их мыслей, кстати по-своему убедительный, но и потому, что мы располагаем сохранившимся в российских архивах документом, иллюстрирующим реакцию на него графа Прованского. Еще одна длинная цитата (Прованс пишет Артуа): «Мне дали прочесть бумагу, которая содержит план из 21 пункта, согласованный между императором и тобой. План составлен очень умно во многих аспектах, но что касается 19-й статьи, в которой предполагается, что король останется в Париже в момент взрыва, ты, конечно, ее не включил бы, если бы не думал о том, что, первое, после событий 18 апреля побег стал бы невозможным; второе, что король находится в Париже под строгой охраной и не подвергается никаким опасностям. В отношении этого могу сказать: первое, что события 18 ни в чем не изменили положение короля. За ним наблюдают не больше, чем раньше. Таким образом, если он мог спастись сам раньше, он может это и сейчас. Наконец, если и в самом деле побег невозможен, всегда будет время поменять решение и остаться. Второе, для того, чтобы король находился в безопасности в Париже, нужно, чтобы он был там хозяином, что совсем не так. Я понимаю, что разделяю опасности, которые ему грозят, и поэтому то, о чем я говорю, может звучать неубедительно. Однако скажу тебе, что, когда я отказался участвовать в расколе (очевидно, имеется в виду первая волна эмиграции. – П. С.), мне со всех сторон начали посылать сигналы тревоги. Говорили, что я не представляю опасностей, которые мне грозят, и жертвую Господу свою жизнь. Однако для спасения своей Родины я сделаю все, что окажется необходимым. Изложив свои убеждения, я думаю, получил право просить тебя поразмыслить о тебе самом и о последствиях. Если в тот момент, когда ты поднимешь вооруженное восстание, якобинцы, приведенные в отчаяние и не видящие другого выхода, кроме того, чтобы нас перебить (хотя я и думаю, что они ошибаются, – это преступление принесет им больше врагов и запугает народ), в конце концов они его совершат. Не считаешь ли ты, что после того, как спадет первая волна энтузиазма, это повлечет за собой ужасные последствия?
Ты спросишь меня, имею ли я в виду, что ты должен оставить твой проект. Конечно нет, но измени 19-ю статью. Это значит, что нужно определить средства, которыми можно было бы защитить короля в Париже, если в этом возникнет необходимость. Я прошу тебя, советую, умоляю во имя разума и дружбы предупредить короля и королеву, особенно королеву, за две недели до выступления. Ты, может быть, сочтешь, что я определил слишком долгий временной срок, и опасаешься утечки информации. Ты хорошо знаешь, что если бы я не был уверен в том, что опасаться нечего, я не стал бы подвергать себя риску. Что касается первого, то подумай о том, что, будучи предупрежден накануне, человек не может задумывать трудные и опасные предприятия, что нужно быть готовым заранее. Прощай, мой брат, мой друг. Твой до последнего вздоха»[267].
Письмо это сохранилось в АВПРИ в виде позднейшей писарской копии, возможно XIX века. Это, очевидно, и объясняет заведомо неправильную датировку. 21 июня 1791 г. Прованс уже находился на полпути в Монс, а Людовик XVI подъезжал к Варенну. Думаем, дату «подправил», запутавшись в старом и новом стилях, переписчик. Подобные недоразумения случались. В этом случае граф Прованский писал его 8 июня, как раз за две недели до бегства, в которое он, похоже, уже не верил.
Насколько нам известно, это письмо никогда не публиковалось.
В подборке А. В. Полякова есть еще два документа, относящихся к мантуанской подделке. Оба они известны. Первый – копия письма Людовика XVI Артуа от 16 мая 1791 г., в котором он пытается отговорить брата от поездки к принцу Конде, а оттуда во Фландрию[268] (есть указание о том, что оно было передано Артуа депутатом де Бонньером только 29 мая, в Ульме). Второй – письмо Бретейля Артуа от 24 мая (получено 10 июня в Карлсруэ)[269]. Барон вежливо, но твердо предупреждает Артуа, что его приезд во Фландрию поставит под угрозу срыва некое «мужественное предприятие», задуманное королем, одновременно информируя о том, что королем ему даны полномочия на переговоры с иностранными державами. Трудно представить себе более неуместный и даже опасный поступок – чрезвычайная несдержанность на язык и самого Артуа, и его окружения была известна всей Европе.
Но дело, в общем-то, не в этом. Или не только в этом. Неочевидным, но, без сомнения, важнейшим следствием мантуанской подделки и переполоха, произведенного ею в Тюильри, стало то, что с конца мая необходимость тайно бежать из Парижа стала для Людовика XVI безальтернативной. В противном случае он не просто утрачивал инициативу, а становился заложником в рискованных играх своих братьев, тех Бурбонов, которые и после реставрации монархии «ничего не поняли и ничему не научились».
Карета до России
1
Добраться до Монмеди Буйе предлагал – на выбор – двумя дорогами: через Реймс и Стеней или через Шалон, Сент-Менеу, затем через Варенн или Верден. Первая дорога была менее оживленной, и на ней был расквартирован Немецкий королевский полк (Royal-Allemand), казармы которого находились в Стенее. Солдаты этого полка могли сопровождать королевскую карету. Оба Буйе – и старший и младший – настаивают в своих мемуарах, что они предпочитали этот маршрут, но в Тюильри опасались, что при проезде через Реймс, где в 1775 г. проходила коронация, король может быть опознан.
Второй маршрут следовал сначала через Шалон, довольно оживленный город. Затем, чтобы объехать Верден, где также находился военный гарнизон, король должен был повернуть на Варенн и Дюн, которые были расположены в стороне от главной дороги и где не было почтовых станций. Неизвестно, предупредили ли короля о том, что в Варенне дорога проходила через довольно низкую арку, с одной стороны запиравшуюся прочными воротами. По существу, это была ловушка. Надо думать, что Людовик XVI, выбравший второй маршрут, не знал об этом. Буйе подчинился, но
