подпись старшего Дюрфора, засвидетельствовавшего 27 апреля «соответствие оригиналу, одобренному королем», ответов королевской четы на вопросы об их положении[263]. Людовик XVI, в частности, признает, что он «более чем обычно несвободен». На вопрос, доверяет ли он Лафайету, следует гневная тирада в адрес «этого заговорщика и фанатика, от которого нельзя ожидать ничего хорошего». Далее еще любопытнее. На аналогичный вопрос о позиции Марии-Антуанетты король отвечает: «Что бы об этом ни говорили, она никогда и никоим образом не доверялась ему, она слишком хорошо его знает».
В принципе, один этот пассаж позволяет охарактеризовать документ Дюрфора как позволяющий если и не вынести окончательное суждение о генезисе мантуанской подделки, то во всяком случае высказать некоторые, возможно не совсем необоснованные, соображения. Дело в том, что для Артуа и прежде всего для Калонна вопрос об отношении Тюильри к Лафайету был особенно болезненным. Принцы крови всегда опасались, что слабохарактерность Людовика XVI приведет к дальнейшей эрозии прерогатив монархии именно под влиянием умеренного крыла в Учредительном собрании. С учетом этого представляется вероятным, что по крайней мере вторая часть документа Дюрфора, содержавшая вопросы и ответы, была компиляцией высказываний Людовика XVI и Марии-Антуанетты, сделанных по разным поводам и в разное время.
Впрочем, нельзя полностью исключать и того, что дополнительную путаницу внес молодой Дюрфор, которому пришлось заучивать наизусть перечень вопросов и ответы на них Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Если мы все же имеем дело с очередной подделкой, то очень похоже, что она появилась по заказу Калонна: австрийский император в беседах 15 и 16 апреля настойчиво и умело (Флорентиец) зондировал, что было известно в окружении Артуа о проектах побега королевской семьи из Тюильри, альтернативных проекту Мирабо. Не будем забывать и о том, что Леопольд, прекрасно понимая, с кем имеет дело, сам проинформировал Калонна о том, что основным представителем Тюильри за рубежом являлся Бретейль. В итоге трудно отделаться от ощущения, что весь грандиозный скандал с мантуанской подделкой был спровоцирован интригами императора не в меньшей степени, чем тщеславием Калонна.
Во всяком случае, во Флоренцию виконт Дюрфор привез исключительно выгодные для Артуа и Калонна новости: король и королева рассчитывают на помощь своего ближайшего родственника в спасении из «рабства, в котором их держат парижские негодяи». Для этого нужно по крайней мере 80 тысяч иностранного войска. И, разумеется, много денег. Концовка документа Дюрфора не оставляет сомнения в его авторстве. Виконт утверждает, что в Тюильри знали, что по пути в Италию он заезжал в Солюр, но никакого поручения к барону Бретейлю не дали. И далее: «Говорили ли с Вами о Калонне?» – «Разумеется, и король, и королева очень хорошо отзывались о нем. Это единственный министр, которого король любит, он полностью отдает ему должное».
Трудно представить себе, что Леопольд, еще в феврале проинформированный Марией-Антуанеттой о плане бегства в Монмеди, мог серьезно рассуждать в ходе свидания в Мантуе с Артуа и Калонном о планах вооруженного вторжения во Францию без учета отношения к этому в Тюильри. Однако при всем фанфаронстве Калонна император должен был еще более засомневаться в способности Людовика X VI принять решение, связанное с самым серьезным риском для него и его семьи. Это во многом объясняет и переполох, начавшийся после Мантуи в Тюильри, и – что гораздо важнее – твердое требование Леопольда прояснить истинные намерения королевской семьи до того, как наступит время действовать.
Такой разворот событий во многом предопределил разрушительный эффект, который имело свидание в Мантуе для планов спасения французской монархии. Первая ложь повлекла за собой другую. Мистифицировав Леопольда документом Дюрфора, Калонн сам загнал себя в угол. После Мантуи ему не оставалось ничего, кроме как постараться мистифицировать и Тюильри.
Кстати сказать, при подготовке документов (их два, а не один, как принято полагать), направленных с виконтом Дюрфором в Тюильри после свидания в Мантуе, Артуа и Калонн проявили большую, чем раньше, осторожность. Первый из этих документов, хорошо известный исследователям, представляет собой план иностранного вторжения во Францию из 18 пунктов с «примечаниями, написанными гр. Артуа под диктовку императора»[264]. Он в своих основных чертах повторял «Записку», подготовленную Калонном после его апрельских бесед с императором во Флоренции. Более детально излагались вопросы, связанные с обещанными с тех пор подключением к антифранцузской коалиции Испании, взаимодействием войск коалиции с эмигрантами.
Достаточно осмотрителен в своих ответах был и Леопольд. Он уклонился от обещания предъявить ультиматум Учредительному собранию, на чем наставали Артуа и Калонн, сославшись на то, что в случае бегства королевской семьи из Парижа это было бы излишним. Подтвердив в принципе обещание выдвинуть к границе с Францией войска численностью в 30–35 тысяч человек, он в то же время отложил принятие конкретных решений на время после своей коронации, которая должна была состояться в конце июня. С нескрываемым скепсисом отнесся Леопольд к возможности скорого «взрыва изнутри» (комментарий к п. 15), предупредив Артуа о сугубой опасности выступления, пока королевская семья остается пленницей Тюильри. Очень расплывчаты – со ссылкой на крайнюю деликатность вопроса – и высказывания императора насчет финансовой помощи. В целом, если бы не возбуждение, царившее в Тюильри накануне бегства в Варенн, мантуанская подделка не должна была вызвать тех последствий, которые до сих пор обсуждаются историками Французской революции.
Это, в общем, относится и ко второму документу, отправленному в Тюильри с Дюрфором. Он представляет собой записку, написанную Калонном в ночь после свидания Артуа с Леопольдом в Мантуе и «прочитанную австрийскому императору 19 мая 1791 г.»[265]. В ней довольно складно, хотя и с обычным для Калонна доктринерством, излагались меры воздействия на Учредительное собрание, консолидации монархистов и т. п. Отдельного разговора применительно к этому документу, состоящему из 21 пункта, на наш взгляд, требует пункт 19. Приведем его полностью: «Как бы ни велико было желание видеть, как Их Величества сами возвращают себе свободу, по последним событиям видно, что в настоящее время слишком опасно пытаться сделать это. Положение сейчас совсем другое, чем до того, как король пережил 18 и 19 апреля, до того, как в последующие дни от него потребовали в отношении его дома, удалили самых верных его слуг, наконец, до письма послам, которое заставили разослать его министра. Раньше можно было надеяться на то, что попытка бегства в случае неудачи повлечет за собой только более суровое заточение, которое можно будет хотя бы констатировать. Однако сегодня, если подобная попытка будет раскрыта и представлена народу как проявление злого умысла, последствия этого вызывают дрожь ужаса и заставляют умолять больше не помышлять об этом. Самые верные гарантии
