Никита Сергеевич достал из шкафа фотографии и спрятал в стол.
— Отрыбачились!
Серов выбросил в форточку окурок.
— Ты говори, Ваня, говори, что у тебя?
— Мы, Никита Сергеевич, почти всю гэбэшную верхушку под замок закрыли, — продолжал Серов, — двести сорок четыре человека задержаны. Сто восемь прошу отпустить, нормальные люди, с ними работать можно. Под мою личную ответственность.
— Палачей нет?
— Оперативные работники, Никита Сергеевич. Есть, конечно, негативные моменты, но сегодня они нам в аппарате необходимы.
— Выпускай, — позволил Хрущев. — От твоей сердобольности остальные пленники не разбегутся? Где ты их попрятал?
— У Курчатова в бункере сидят, оттуда не улизнешь.
— Смотри, чтоб Курчатов со страха не сбег, кто тогда нам атомные бомбы делать будет?
— Шутите! — заулыбался министр госбезопасности. — Скоро с Октябрьского поля арестованных увезем. Кого в Лефортово, кого в Бутырки, кого в «Матросскую тишину», кого в Загорский изолятор распихаем.
— Бериевских подручных судить! Пусть Руденко активней включается. Прокуратуру сегодня надо на щит поднимать, а то забыли, кто такой в государстве прокурор! Раньше органы все решали, а прокурор при них точно писарь бегал. Прокуратура — щит правосудия!
— Двух бериевских замов, уж простите, в профилактических целях пришлось отмутузить, уж больно наглые! — признался Серов.
— Заканчивай! Здесь тебе не самодеятельность!
— Сильно не били, а так, для острастки, чтоб спесь сбить! — оправдывался генерал.
— Надо делать только то, что я говорю! — прикрикнул Секретарь ЦК. — Маленков с Молотовым предлагают Лаврентия застрелить, как при попытке к бегству.
— В этом есть определенная логика, — подметил Серов.
— У многих тогда с души камень свалится, и у меня тоже. Много на что и я глаза закрывал, и кое-чему гадкому способствовал. И Пленум Центрального Комитета тогда не нужен, и Сессия Верховного Совета не нужна. Раз нет человека, что про него совещаться?
— Пока Берия жив, некоторым товарищам совсем не спокойно, — согласился генерал.
— Но стоит ли торопиться с расправой, ведь Лаврентий в наших руках?
— Боятся, что Берия их подноготную на свет вытянет, — предположил Серов.
— Пакости великих людей нам без подсказок известны, насмотрелись на них в разные времена, знаем, кто такие! — высказался Никита Сергеевич. — Но обличающие документы у Лаврентия отобрать обязаны, понял?
— Понял!
— Раз понял, действуй! — Никита Сергеевич потянулся. — Пойдем, что ль, по улице пройдемся, а то сижу здесь, как медведь в берлоге!
— Пойдемте, — вставая вслед за руководителем, отозвался Иван Александрович. — Если вдруг передумаете, решите Берию в расход пустить, только шепните!
Видать, и Серову бывший шеф был поперек горла.
— Ты слушаешь, что я тебе говорю, или нет?! — вскипел Хрущев. — Бериевские бумаги мне нужны, информация! Вам простоты хочется, а я наперед думаю!
— Я на всякий случай сказал, чтоб вы знали.
— Займись своим делом! Дай ему ручку, бумагу, очки обязательно, лампу принеси и пусть пишет. Чем больше напишет, тем лучше. Про лампу не забудь, он же крот слепой. Намекни, что, простят его, если ценные сведенья даст. Письмена его — мне! Кормите хорошо, матрац мягкий положите, подушку, умывальник поставьте, сортир. Так устрой, чтобы Лаврентия на свободу тянуло.
Хрущев снова сел за стол.
— У тебя еще что?
— В правительственную связь я своих архаровцев посадил, — доложил генерал, — пусть вполуха слушают.
— Пригодится!
— Я, Никита Сергеевич, Маленкову, Молотову и Булганину новые слухачи внедрил, в кабинетах и на квартирах вмонтировал, и там, где они часто появляться любят. Молотову — в беседке поставил, если тепло, они с Жемчужиной в беседке чаи распивают. Булганину — у балерины его расчудесной и на Лосином острове, Маленкову — в бассейне и в спальне установил, тот жене все, как на духу, выкладывает. Оставить их или снять?
— Оставь, оставь! Мы только что с тобой говорили, информация, есть драгоценность. Кто владеет информацией, тот владеет миром!
— И я так думаю.
— Смотри, какой умный! А Кагановича почему забыл? Ему почему аппаратик не подсунул, разве он на пенсии? Каганович не одними нитками шит, а ты его в сторону отставил, не дело! И про Микояна Анастаса Ивановича молчишь, хотя он не говорун, из него слова щипцами не вытянешь, а вдруг болтанет? Включи Микояна в свой список. И про Ворошилова помни.
Никита Сергеевич уставился на генерала.
— Вроде ты министр госбезопасности, а я тебе элементарные вещи втолковываю! Распечатки каждое утро вези. Лично в руки, — уточнил Никита Сергеевич. — И вот, что, Огарево мое проверь, там наверняка не дача, а одно большое ухо.
— Это верно, — заулыбался генерал. — Оборудовано!
— И на квартире городской пошарь, на Грановского, — подсказывал Хрущев, — там тоже жуки ползают! Поссать пойдешь, а в туалете под кафелем что-то щелкает.
— От техники шума не исходит, она же специальная, так делается, чтобы не обнаружили! — запротестовал министр.
— Ты давай проверяй, а не философствуй!
— Проверим, не беспокойтесь. Вот еще что, Никита Сергеевич, кое-кто из вашей обслуги запачкан.
— Чего?!
— Внедренные, так сказать, лучше их поменять. И в охране сомнительные имеются.
Хрущев принялся расхаживать по комнате.
— Если порассуждать, у нас каждый куда-нибудь да внедрен. С Ниной Петровной тех, кого убрать хочешь, согласуй, за исключением охраны, ей охрана до одного места! А если из домашних кого менять, это только с женой, без ее ведома никого трогать не позволяю! Чтоб, не дай бог, ни Нина Петровна, ни дети не расстроились. Семья, Ваня, для меня святое!
Никита Сергеевич встал у окна и, облокотясь на каменный подоконник, глядя на генерала, продолжал:
— Во все времена обычным делом было в именитых домах шпионить. По-другому и быть не могло, и не будет никогда, такая гнусная наверху жизнь. Может, при коммунизме психика поменяется, к этому партия стремится. Поэтому нам надо шпионство до разумных пределов сокращать, но вполуха слушать.
— Вы только определитесь, что значит «до разумных пределов» и «вполуха», — растерянно проговорил министр.
— Заходи почаще, определимся, — отозвался Хрущев. — Вроде дождик собирается, — добавил он, развернувшись к окну. — Опоздали мы, Ваня, с прогулкой!
Серов жалобно произнес:
— Никита Сергеевич, меня всего на месяц исполняющим обязанности министра утвердили, что делать?
— Не бзди! Сейчас я у руля. Пока братья по оружию очухаются, мы с тобой, Ваня, на краю света будем. — Хрущев уставился на Серова. — А ты недотепа, месяца мало, плачешь! Месяц — это все равно что навсегда! Понял, дуралей?!
— Ты, Вано, известие слышал? — спросил седой Резо, зайдя в кабинет заведующего кремлевской столовой.
— Не называй меня Вано! — взвился генерал-шашлычник.
— Извини, Иван Андреевич, извини!
Шашлычник вытянул руку, указывая на стул:
— Сядь!
Старик сел и уныло продолжал:
— Похоже, надо вещи паковать. Директора ресторана «Прага» вчера прогнали.
— Работать надо лучше! — выдавил завстоловой. — А ты стал лодырничать! Что за продукты возишь? Говядина — страсть! Где ее разыскал?!
— Что ерепенишься?! Я тебе в отцы гожусь! — подскочил генерал-закупщик. — Ты передо мной — сопляк!
— Прости, Роман Андреевич! — смутился завстоловой.
— Разошелся, на старших кричит! — не успокаивался пожилой генерал.
— Ну, прости, прости, сгоряча!
— Сгоряча! Причем тут говядина? Для столовой мясо я в общей закупке беру, как было заведено! Я исклучително начальством занимаюсь, первыми лицами, вот там — мясо, как пух!
— Извини, сорвался! — привстав в знак уважения, извинялся сталинский шашлычник.
— Считай, я ничего не слышал! — смилостивился седой грузин. Его грузное тело с трудом умещалось на фанерной сидушке стула.
— И я, дядя Резо, сижу на углях, жду, когда скажут кабинет освобождать, — упавшим голосом признался зав кремлевской столовой.
— Как бы хуже не было! — ерзал на стуле толстый грузин.
— Куда ж хуже?
— Куда-куда? В тюрьму! Василий Иосифович сидит, Лаврентий Павлович арестован, сына Серго и Нину Теймуразовну в Лефортово повезли.
— Куда катимся?! — задохнулся от возмущения сталинский шашлычник.
— Э-э-й! — выдохнул пожилой генерал. — Я, Ваня, с завтрашнего дня форму снимаю, хватит в генеральском кителе расхаживать, ворон дразнить, и ты не выпячивайся. Сейчас надо ниже воды, ниже травы!
— Вторые сутки не сплю, — тер виски завстоловой.
— Я коньяка выпью и засыпаю.
— Не злишься на меня, Роман Андреевич, что сорвался?
