за латунную ручку через ткань платья, тихо притворила дверь. Серёжа смотрел на её волосы, убранные в аккуратный маленький узел на затылке, почти как у балерины – жены Шаляпина. Та была итальянкой и почти совсем не знала русского. Рахманинов улыбнулся, вспомнив, как Федя назвал её имя вместо Татьяны в арии Гремина. Она слушала генеральную репетицию «Онегина» в ложе – и даже не поняла, что Шаляпин таким образом признался ей в любви.
«Ей предлагали блистательную карьеру в России, но она полюбила Федю и вышла замуж, пожертвовав ради этого балетом. А он на самом деле не слишком-то и любил её, раз заглядывается на других… – Сергей вздохнул. – Вот и Наташа пожертвовала ради меня и фортепиано, и вокалом, хотя Тоня Нежданова приглашала её выступать вместе. Куда тут выступать, когда дети постоянно болеют… Бедные женщины, всё они перечёркивают ради любви к нам. Самих себя перечёркивают. Для чего Наташе это нужно? Чтобы расшнуровывать мне туфли, когда у меня болят руки? Чтобы чистить и складывать в саквояж сюртуки? И всё это только ради того, чтобы я был доволен». – Прищурившись, он отмахнулся от мыслей. Такие уведут куда угодно.
Он снова посмотрел на мать. Седина ей шла, даже украшала: отдельные волосинки поблёскивали на свету, как линии, выведенные острым пером на гравюре. Или будто отчеканенные штрихи на металлическом кувшине. Они подчёркивали полутона тщательно приглаженных прядей и полутени под усталыми, смиренными глазами, похожими на глаза Богородицы, глядящей с образов в красном углу. Всегда опрятная, молчаливая, она прошла в комнату бесшумно, как Святой Дух. Под её ногами не скрипнула ни одна половица.
– Застрелился, – сказала она с непонятной, почти неуловимой полуулыбкой и перекрестилась.
– Вы так спокойно говорите, мама, – ужаснулся Сергей и не без обиды подумал, что, если бы застрелился Аркадий, мать, пожалуй, говорила бы об этом иначе.
«Впрочем, на ваш век достаточно умерших детей и трагедий», – тут же подумал он, упрекнув себя за резкость.
– Застрелился прямо за столом на службе, в своём кабинете, – повторила мать, пропустив его слова мимо ушей. – Отправил помощника домой пораньше, а сам остался. Дела, документы, мол, какие-то ещё нужно было просмотреть. Так и пролежал всю ночь… Утром нашли его с простреленной головой.
– Может быть, тоже из-за долгов? Но я ведь высылал деньги! Или этого мало? Вы бы сказали, я бы выслал ещё! Скажите! Мало?
– Нет, Серёженька, нет. Денег достаточно, не нужно больше. Не думаю, что из-за долгов. Посмотри, время-то какое! Он же в участке служил. Может, дорогу кому перешёл или узнал что-нибудь секретное. Теперь полицейского застрелить ничего не стоит. Это ты там у себя в консерватории да у Слонова бед не знаешь. Вон как два года назад в декабре подожгли на Красной Пресне в Москве сытинскую типографию, как тогда рабочие стреляли в полицию! А красные дружины, которые с правительственными войсками сталкивались? Как жестоко это восстание подавили, сколько жертв! Может, и хорошо, что не позволила я отцу отдать тебя в военное училище. Кто знает, может, это и жизнь тебе спасло. А вот Володя…
– Знаю я, – мрачно парировал Сергей. – Пока эти бездельники, которые считают себя людьми рабочими, занимались ерундой и… бандитизмом, устраивая стачки, разбойные нападения, перекрывая железные дороги и строя баррикады вместо рабочих планов на заводах, студенты и профессора в консерватории трудились, занимались без перебоев. Вот кто действительно работает. Вот кто действительно рабочие. Забастовки у них, видите ли! С угрозой стрельбы по мирному населению, как в октябре тогда, два года назад. Почти вся Москва бастовала! Трудились только в консерватории, в филармонии, у Слонова да в Большом театре. Их бы всех собрать в кучу да отправить рельсы класть на Берег Миклухо-Маклая. Раз заняться нечем.
– Они же ради благого дела, вроде как… Партии хотят, чтобы создавать можно было… Думу…
– Да? – Рахманинов усмехнулся. – А деньги откуда?
– Какие деньги? – Мать взяла с кресла корзинку с вязанием. – Подержи-ка! – Она принялась распускать старую шаль и сматывать нитки в новый клубок.
– На листовки! Оружие! Откуда? У простых рабочих! – усмехнулся он.
Мать равнодушно пожала плечами.
– А я тебе скажу откуда: Мамонтовы, Савва Морозов, Рябушинский… Не только пролетариат восстание поддерживает! Ростов, Владивосток, Харьков, Екатеринослав!
– И с какой жестокостью всё подавлено! Господи, бедные люди! – Мать перекрестилась.
– Как ты можешь так рассуждать! – возмутился Сергей. – Каждый день эсеры кого-то убивают! Всюду стреляют, взрывают… Нигде в мире, кажется, такого террора нет! Тысячи! Тысячи людей! Что уж и говорить, если дачу самого Столыпина взорвали! Генерал-губернатор Москвы убит, и ведь не посмотрели, что великий князь Романов! Градоначальник Шувалов убит, генерал Сахаров…
– Тот, который бывший военный министр? Господи, генерал-то им зачем понадобился…
– Он самый! А в Тамбове что творится! Богданович, наш тамбовский губернатор, – и до него добрались, на тот свет отправили!
– Между прочим, – посерьёзнела мать, отложив клубок и отодвинув в сторону корзинку. – Аркашенька тоже отправился к месту службы, я теперь в Новгороде одна остаюсь, не считая пары подруг. Вот и думаю – может, придётся бабушкин дом продать.
– Бабушкин дом! Как же?!
– Сам же говоришь… Вон что вокруг творится! Не сегодня, так завтра крестьяне и бабушкин дом отберут, сожгут с нами же самими, ты посмотри, сколько помещиков сожжено заживо! Сколько убито смотрителей! Да и тяжело мне одной за домом следить-то. На крестьян в нынешней обстановке рассчитывать страшно. Может, не в этом году, но со временем, пожалуй, продам.
– Нельзя его продавать!
– Что поделаешь, Серёжа. Нельзя привязываться к вещам, к домам, к материальному… Что вон происходит с поместьями – сам погляди… В прошлом году в газетах писали: предложили в Думе закон об отмене частной собственности на землю. Слава святому Николаю – уж как я молила его, – услышал, внял! Не приняли его, закон этот, и Думу батюшка наш тоже распустил, но народ-то уже расшатался! В этом году, вон, Вторую думу учредили! А кто там – социал-демократы, эсеры эти, опять же, прости господи, кадеты, – вот оно, большинство, оппозиция! Сам Бог против них – не случайно у них, в Думе-то, и потолок второго числа обвалился!
– Хорошо бы, пришибло их этим потолком с их переменами и революциями, – проворчал Рахманинов.
Мать перекрестилась.
– Господи, Серёжа! Спаси тебя Бог от таких греховных мыслей.
– Этот потолок – гвозди да осколки – продают на Невском вместо печёных жаворонков, Скрябин говорил. Довольно недёшево. Продавать-то можно. А вот думать – грешно, – усмехнулся он.
– Молиться нужно, молиться. – Мать снова перекрестилась. – Ты говоришь, куски потолка продают вместо жаворонков. А жаворонков-то в Великий пост выпекают. В день памяти сорока мучеников-воинов Севастийских. Может, это и есть знамение. Что и
