вынужден откланяться. Успехов!
Саша собирался ещё что-то сказать, но к нему подбежал запыхавшийся Юра Померанцев.
– Александр Николаевич! Ещё что-нибудь? Я вынес пульты, действительно не доставало шести! Александр Николаевич!
Скрябин задумчиво смотрел вслед Рахманинову.
– Знаешь что, Юра! Подойди-ка после концерта к Сергею Васильевичу. Мне интересно, что он скажет.
…Через два часа Померанцев подлетел к Рахманинову, который продолжал сидеть мрачнее тучи, в то время как зрители аплодировали стоя.
– Сергей Васильевич, я прошу прощения… Ну как вам? Александр Николаевич просил узнать. Что скажете?
Наконец заметив взволнованного Померанцева, Рахманинов удручённо поднялся со своего места и пробормотал:
– Надо же! Я думал, Скрябин просто свинья, а оказывается, ещё и композитор!
Глава 37
– Благодарю вас, Сергей Васильевич, поеду, пора мне. Замечательный приём, как всегда. Умеете вы удивить гостей – и кушаньями, и самим торжеством: пожалуй, я с детства не праздновал так Новый Год.
– Николай Владимирович, погостите хотя бы до вечера!
– Помилуйте, вы и вчера то же самое говорили, мы уж и тридцать первое, и первое число у вас пробыли, уже вот и второе началось – хватит отдыхать, пора, как говорится, и честь знать.
– Ваше семейство так подружилось с моими! Наташа с Иринкой совсем измучилась, а так ей хоть какое-то развлечение. Из меня, сами видите, компания довольно мрачная. И с ними, честно говоря, я совершенно извёлся. В последнее время и сочинять-то не сочинял, вот кроме разве что моих десяти прелюдий – и те написал, как всегда, потому, что деньги были нужны.
– А оперу? Вы же начали «Скупого»?
– Начал, но процесс идёт очень медленно! Я бы даже сказал, не идёт совершенно! Со своим сочинением ведь нужно ещё подружиться. Сперва познакомиться, а затем только – подружиться. А я – только лишь сяду за инструмент или уйду с нотной бумагой и карандашом в тихий угол, как Иринка начинает плакать или Наташа зовёт. Помощь ей нужна постоянно, няньки сейчас у нас нет, вот и получается, что я с ними рядом вместо няньки. Когда это кончится – и представить трудно. Наташа две недели лежала, только сейчас, благодаря гостям, начала вставать, Иринка постоянно болеет, моя маленькая, сколько я переживал, думал, не выдержу. Вот уж точно, ад существует и на земле – это когда дети болеют.
Знаете, есть у меня один друг – Затаевич. Раньше я упрекал его за то, что он мало присылает мне своих сочинений. У него невероятный талант к композиции, а он ленится! Пришлёт миниатюрную пьеску, я пристрою её в издательство – и он молчит несколько месяцев. Вот теперь я его понимаю. Не лень это. Это просто невозможность – сочинять, когда с тобой круглосуточно кто-то рядом. Да и не кто-то, а твои родные, которые постоянно ждут помощи словом и делом. Внимания ждут. Наташе порой бывает так плохо, всё болит, она лежит, мучается с лихорадкой, с грудницей, а я ей: «Извини, друг мой, не хочу я вставать, отвлекаться от мыслей! Сочиняю великий дуэт для великой оперы!» Знаете, я слышал об одном человеке – он запирал свою жену в шкаф, чтобы не отрываться от работы. – Рахманинов рассмеялся. – Правда, история умалчивает о том, добровольно ли он её запирал и как сама жена к этому относилась. Давайте ещё чаю? До обеда хотя бы побудьте, а там уж смотрите, как вам удобнее.
– Ладно, убедили, Сергей Васильевич. Как ваш психотерапевт я не могу допустить, чтобы вы дошли до такого состояния, при котором начали бы запирать Наталью Александровну в шкаф. – Даль тоже засмеялся. – Однако ж завтра у меня приём пациентов, нужно подготовиться, изучить кое-что, поэтому до вечера не обещаю, а до обеда побудем, так и быть. Мне и самому не хочется уезжать. Хорошо здесь, не говоря уж о ваших способностях в кулинарии.
– Вот и ладно! Давайте сюда чашку, подолью кипяточку доверху, чтобы жизнь была полнее!
– Чудный самовар у вас! Необычный! Вон как песни поёт, аж с присвистом!
– А, это я у своих выпросил, когда в Петербург ездил на премьеру к Скрябину. – Рахманинов добродушно подмигнул закруглённому отражению Даля в самоваре. – Самовар совсем неказистый был: окислившийся, чёрно-зелёный, трёхногий, однорукий – пират, а не самовар. Из такого и чай пить страшно! Мои, к слову сказать, и песен этих самоварных побаивались. А свист так вообще считали зловещим знаком: мать прямо-таки вздрагивала и сразу принималась креститься и молитвы читать. Всё не оставят её воспоминания… Вроде как сильно кряхтеть он начал в день, когда Еленка заболела. А в день её смерти и вовсе, мама говорит, пел как раз с присвистом – точь-в-точь как сейчас. Ну, я ей новый купил, чтобы не надумывала себе суеверий. «К плохим новостям, к смерти» – понасочиняет, а потом сама же и боится. Мать его выбросить хотела, попросила меня вынести – не любит она лишних вещей в доме, хлама разного. А мне в последний момент жалко стало. Он ведь – живая душа. Всегда хотел иметь что-нибудь из родительского дома, на память. Ну, почистил, подремонтировал – и вот, теперь радует нас, чаёвников.
– Вы молодец! И как они там поживают?
– Я не ездил с тех пор.
– Так ведь это уже… Года два прошло? Или три?
– Они меня звали, постоянно зовут, но, я думаю, только из приличия… Мне кажется, они не любят меня – кроме отца, который там не живёт.
– А вдруг вы считаете, что он больше любит вас лишь потому, что вы редко с ним видитесь? Помните, как вы просили его ответа, беспокоились, ждали, чтобы он выслал денег, а он просто молчал?
– Мне не столько деньги нужны были, сколько его ответ! Разве так трудно сыну написать одно простое «да» или «нет»?
Даль промолчал.
– Вы спрашиваете, как они? Они будто целью задались меня в гроб уложить, причём, конечно, не нарочно, а просто по положению вещей. А утешают таким образом: отец ведёт пребезалаберную жизнь, мать сильно больна, старший брат делает долги, которые бог весть чем отдавать будет – на меня надежда плохая при теперешних обстоятельствах. Младший брат страшно ленится и, конечно, останется на второй год опять; бабушка при смерти. Да и здесь я переживаю то, что не желаю никому пережить. И переменить своё местожительство я опять-таки по положению вещей не в состоянии и даже не вправе. Я постарел душой и устал, мне бывает иногда невыносимо тяжело. В одну из таких минут я разломлю себе голову. Кроме этого, кто, как не вы, знает, что у меня каждый день истерики и спазмы, которые
