синтеза искусств! А из чего он создаёт музыку-то? Понамешал в один компот физику, математику, гармонию – и молодец! А главный плюс в том, что он – не ученик Зилоти. Конечно! Ненависть Сафонова к Зилоти порождает и ненависть к его ученикам. Правильно наш господин Диноэль пишет в своих критических статьях!
– Как он там, наш Лёлька-Диноэль? Ничего не слышно о нём? – осторожно поинтересовалась Наташа.
– Тридцатого ноября у него был концерт. Как всегда, блестящий – им восхищается весь музыкальный мир!
– В Тифлисе?
– Нет, кажется, в Одессе. Как я рад, что он решил окончить наконец свои странствия и возвращается в Москву! С его организаторскими способностями, с его правдой… Сколько великих дел Леонид Максимов здесь свершит! Лёлиной искренностью, как святой водой, нужно бы обрызгать все тёмные закоулки филармонии! Кроме того, он прославится как самый выдающийся пианист современности, вот увидишь!
– Ну уж ты загнул… Разве он лучше тебя? – робко перебила Наталья.
– Не то слово! Говорю, он объездит весь мир и будет прятаться, выходя из поезда, от поклонниц! Извозчики будут вытаскивать из его экипажа девиц, влезших туда тайком ещё с вечера! Всё это будет!
– По-моему, это твои собственные мечты, – рассмеялась Наташа.
Сергей запрокинул голову и всмотрелся в потолок.
– Что ты всё обо мне! Я – сапожник, а не музыкант. А о преподавании и говорить нечего – все знают, что в мире нет педагога хуже меня! А уж игра… Это только механика. Чувствую себя шестерёнкой в музыкальной шкатулке.
– Глупости какие, – нахмурилась она. – Как могут приходить тебе в голову подобные мысли!
– Это так. Мне невыносимо играть на концертах. Больше всего я ненавижу именно это! Как хотелось бы мне уехать из Москвы, подальше от этих невозможных улиц! Остаться в Ивановке и сочинять, сочинять – вместо концертов. Сочинять в саду, сидя за столом, который я сколотил прошлым летом. Помнишь, мы забыли убрать этот стол на зиму, и он отсырел после дождей? Ножки разбухли, потемнели – и пахнут теперь грибной сыростью. Пожалуй, следующим летом можно будет не ходить в лес и собирать грибы прямо под столом, сразу бросая в суп! А среди суповых тарелок будет ворчать и напевать лесные песни – прямо как у Шумана – раскалённый самовар, под который я положу связанную моею матерью салфетку. Она пришлёт её и напишет в письме: «Серёженька, сынок, ты так дорог мне! Я так тебя люблю! Совсем не меньше Аркашеньки!» Чёрт возьми, вот же червонный валет! Человек, с которым и связываться-то нельзя. Салфетка будет такая воздушная, дырчатая. Я поставлю на неё самовар, буду сочинять – и пить чай с чабрецом и мятой. А в вазочке будет светиться на солнце варенье из молодых сосновых шишек. Всё это будет совсем скоро, вот увидишь! Скоро начнётся зима, а там и весна, и мы поедем в Ивановку! Что может быть в мире лучше Ивановки, разве что вы с Иринкой! Там я напишу то, что… Весь концерт я думал о том, что приду домой и начну записывать… Интересные гармонии крутятся в голове. Я вот думаю, что, если в субдоминантовый септаккорд снова вставить увеличенную кварту? Вместо квинты. Это очень терпко звучит. Те самые шишки в сладком варенье. Благодаря им оно перестаёт быть сладким и начинает горчить, особенно если простоит всю зиму в погребе. Слушай, а что, если нам Лёльку с Мотей пригласить следующей весной в Ивановку?
– Конечно, это можно. – Наташа очистила третью картофелину, правда, шкурки оказались слишком толстыми и угловатыми, а сама картофелина заметно похудела.
– Я чувствую себя виноватым перед ним. В последнее время мы много спорили. Лёлька сказал, он берёт отпуск, чтобы концертировать в Одессе. Думаю, на это у него уйдёт месяц, и вернётся он как раз под Новый год. Главное, чтобы только не додумался поехать обратно через Киев. Что за напасть… То в Константинополе три года назад свирепствовала чума, а теперь в Киеве свирепствует тиф… Точно, «пришли последние времена». Слушай, а что, если не ждать весны, а всем вместе отпраздновать Рождество? Как в старые добрые времена, как у Зверева? Позовём Мотьку, Лёльку, Сашу Зилоти, Соню, Володю, маму, отца… Всех на свете, кто сможет прийти. Даже бабушку! Я сам, лично привезу её, лишь бы только она согласилась! Да, и была не была – хоть бы даже Аркашку! Или Скрябина!
– Скрябина?..
– Да! Пускай! Он бы стал той самой шишкой, придающей горечь варенью! А? Что ты думаешь? – Он наконец посмотрел на Наташу, мучившуюся с картошкой. – Боже мой, что ты делаешь?!
– Очищаю картофель! – невозмутимо ответила Наташа.
– Дай сюда! – Серёжа ужаснулся. – Одной рукой! С Иринкой! Дай я сам! Зачем я здесь нахожусь, по-вашему? Боб, бобрёночек мой! Яблоневый цвет! Как тебе сегодня кушалось-спалось? – Он поцеловал дочку в лоб (та забавно сморщила нос) и покосился на миску, в которой плавали тощие, угловатые картофелины. – Какие смешные! Вот эта, к слову, весьма похожа на профиль Саши Скрябина. – Он, как всегда, иронично усмехнулся. – Так! Я понял. Нынче сочинительство отменяется. Сегодня я буду поваром. Приготовлю картофель так, как его готовили в Вене! С луком, горчицей, уксусом… Что я всё о себе! Как ты себя чувствуешь?
– Болит по-прежнему, – вздохнула Наташа.
– Мазь не помогает?
– Нет.
– Пойди приляг, отдохни.
– Я лучше здесь, на кушетке. Послушаю тебя.
– Постой, вот, подложи подушку под спину. Так, хорошо. Как же мы сегодня без кухарки-то! – рассмеялся он. – Ничего! Когда поедем в Италию, я непременно разведаю, как они готовят свои изумительные макароны. «Танцевать для вас мы рады, позабыв про ночь и сон, а в награду нам лишь надо миску большущую макарон»! Научусь делать такие же, по всем правилам! Аграфена готовит их совсем не так. Нужно обязательно выучить её, впрочем, лучше я сам. Никому не доверю! А пока придётся довольствоваться картошкой. Зато по-венски! – Сергей встал с места и довольно засуетился – он любил готовить, и непременно что-нибудь необычное, чтобы всех удивить. – Может быть, именно такую ел Бетховен!
– Послушай, а ты и правда готов пригласить Сашу Скрябина на Рождество? – спросила Наташа, устроившись поудобнее.
Сергей перестал улыбаться и посмотрел рассеянно сквозь неё на полки с выставленными в ряд фарфоровыми блюдами.
– Не такой простой он человек, понимаешь… Не могу я к нему относиться однозначно. Будь он действительно премерзким типом, каким выглядит на первый взгляд, разве писал бы такую музыку?
– Тебе стала нравиться его музыка? – удивилась Наташа.
Не ответив, Рахманинов взял в руки нож и новую картофелину.
– Пожалуй, я включу в концерт его произведения. Когда-нибудь.
– Осторожнее! Ты так опасно держишь нож… Давай лучше я…
– Ещё чего! Что же я, белоручка какой! – улыбнулся он. –
