неё желтоватое, жирное молоко.
– Ты же только что кушала! Целый час пила молочко – и опять голодная? – вслух обратилась к дочери Наташа.
Иринка снова без интереса покосилась на неё и сжала отросшими ноготками крошечной ручонки левую грудь. Наташа закусила губу и зажмурилась от боли – прямо искры из глаз!
На часах пробило шесть. С ребёнком на руках она спустилась в столовую. Кухарки сегодня не было, она отпросилась к сыну, которого обвиняли в уличных беспорядках. Вчера какие-то студенты опять устроили очередной погром: разбили витрину лавки одного богатого еврея. Поговаривали, что началось всё с мелкого хулиганства, а закончилось разбоем, избиением хозяина и непозволительной разнузданностью в отношении двух его дочерей, старых дев. К «веселью» подключились уличные проходимцы, которые разграбили товар и перебили редкую коллекцию антикварных часов, тут же завязалась драка азербайджанцев с армянами… К вечеру хозяин-еврей был, кажется, разорён и, кроме того, отправлен в карете скорой в Первую градскую. Аграфена божилась, будто её сын здесь ни при чём, однако его задержали, и со вчерашнего дня он готовился к экзаменам в участке: он ведь был студентом и, как ни странно, вполне себе образованным молодым человеком. Другими словами, на помощь кухарки в приготовлении сегодняшнего ужина можно было не рассчитывать.
Вздохнув, потому что теории музыки её учили с детства, а вот теории кулинарии – нет, Наташа присела на корточки и, придерживая ребёнка одной рукой, принялась выкладывать из корзины картофелины. Сестра постоянно упрекала её, мол, положи ребёнка да занимайся своими делами. Конечно, со стороны легко говорить. Сколько раз она пробовала: Иринка тут же просыпалась и начинала истошно кричать. По её щёчкам, на которых темнели красные аллергические пятна (видимо, Наташа что-то не то съела), ползли крупные, правильной круглой формы слёзы. То Иринку беспокоили колики в животе (Софья сказала, так будет продолжаться до трёх месяцев и бесполезно пытаться что-либо предпринять: всё равно колики будут – и точка), то болела головка (у малышей всегда болит голова от сильного ветра, и поэтому они плачут) – постоянно что-то происходило. И доверить кому-либо её тоже было нельзя – однажды Наташа уже послушала сестру и ушла на Серёжин концерт. Малышку Наташа оставила с кухаркой, полагая, что вечером та всё равно будет спать – обычно так оно и было. Когда же она вернулась, Иринка спала, горько-горько всхлипывая во сне, отчаянно и безнадёжно – такая крошечная, с зарёванным лицом. Наверное, она звала Наташу или хотя бы кого-нибудь, чтобы почувствовать рядом человеческое тепло, а бездушная кухарка оставила её плакать одну в кроватке, в темноте. Наверное, так и зарождается, и зреет в человеке недоверие к миру – когда тебя сразу же после рождения бросают на растерзание боли и темноте, оставив наедине со страхами. Ты зовёшь, просишь о помощи, но нет, никто не придёт, оправдываясь, что для тебя так лучше будет. Ты не можешь встать и уйти. Всё, что доступно, – это плакать от ужаса и уснуть наконец от усталости, в изнеможении, в бессилии, охрипнув от крика, – и всё же даже во сне ждать и надеяться, что кто-нибудь откроет дверь и по стене скользнёт спасительная полоска света.
– Маленькая ты моя! Ведь, кроме нас с Серёжей, и защитить тебя некому! – Наташа с сочувствием посмотрела на малышку и, почувствовав укол совести, крепче прижала её к себе.
Хотелось приготовить на ужин вкусное кушанье: что-нибудь из того, что любит Серёжа, но дома были только картошка и овощи. Послать за продуктами некого, а выходить на улицу в последнее время было страшно: эсеры постоянно устраивали теракты, убийства, поджоги… Газеты прилагали к страшным репортажам и статистику, согласно которой во всём мире не насчитывалось на тот момент такого количества политических терактов и убийств в отношении лиц, занимающих высокое государственное положение. Шесть тысяч человек! Шесть тысяч!.. Нападали как на мэров и военачальников, так и на обычных городовых, особенно по вечерам. После наступления темноты лучше было оставаться дома.
Левая рука затекла. Под весом Иринки её покалывали невидимые иголочки, но Наташа взяла в правую руку нож и принялась чистить картошку. Вы пробовали когда-нибудь очищать картофель одной рукой? Попробуйте! Не так-то это просто со спящим ребёнком, которого одновременно укачиваешь! Координация должна быть не хуже, чем у дирижёра! Однажды, ещё тогда, давно, после провала Первой симфонии, она спросила у Серёжи, почему ему не нравится дирижёрский жест Глазунова.
«Хочешь знать, как это трудно – дирижировать? Попробуй выводить в воздухе одной рукой квадрат, а другой – треугольник. Одновременно, синхронно. Так, а теперь вместо квадрата октаэдр! – ответил он. – Когда натренируешься, представь, что таких фигур у тебя не две, а целый оркестр и вдобавок к нему – солисты и десятиголосный хор. А иногда и два хора, как, например, у Генделя. При этом рук остаётся по-прежнему две».
Что ж, попробовал бы он со своими дирижёрскими способностями почистить одной рукой картошку, то удерживая её большим пальцем, то опирая о стол.
Внизу, в прихожей, щёлкнул дверной замок, и что-то громыхнуло – видимо, вернулся Серёжа. Вернулся, а ужин до сих пор не готов…
– Я пришёл! Наташа, ты где? – громко позвал он.
Только-только уснувшая наконец Иринка снова проснулась и хотела уже было вцепиться в грудь, но Наташа сурово отстранила её, и малышка принялась истошно кричать, гневно требуя то, что принадлежало ей по праву. Послышались торопливые шаги, и в кухню вошёл Серёжа.
– Вот вы где, любимые! Иринка, душа моя! Да уж, это, безусловно, как в анекдоте: всем друзьям я хвастался, что у меня со дня на день родится сын, а родилась, как это обычно и бывает в сказках, дочь! Боже мой, Наташа, чем ты занята?
– Хотела порадовать тебя. Мы сегодня, по-видимому, одни: Аграфена до сих пор не вернулась, – призналась Наташа.
– Этак она и ночевать в участке останется, – заметил Сергей. – Ничего там не известно с этим делом?
– Нет…
– Конечно! Народ недоволен, нужно найти виноватых! Кого бы обвинить во всём? Евреев! Веками ничего не меняется! Какой-то кошмар, как я устал от всего этого… Спасибо тебе за желание заботиться о таком препротивном, прекапризнейшем человеке, как я. Представляешь, всё! Всё! – усмехнулся он. – Я больше никогда не буду играть на концертах с Сафоновым! Довольно с меня его деспотизма и самодурства!
Рахманинов возмущённо взмахнул руками и нервно заходил вокруг стола, глядя перед собой и совершенно не замечая, как Наташа мучается, пытаясь очистить картофелину одной рукой.
– Правильно Лёлька говорил: у Сафонова в планах один Скрябин, от которого тот без ума! Скрябин, Скрябин – и новатор, и бог, и воплощение
