С косой в Ивановке в поле хожу, а тут – всего лишь обычный нож!
Глава 36
Наташа смотрела, как Рахманинов дотошно соскребал с картофелин толстую, землистую кожуру, разглядывая в кастрюльке с водой отражение не к месту вычурной, слишком торжественной для кухни люстры.
«Почти как в концертном зале», – подумал Сергей, и невольно вспомнилось, как он приехал два года назад на премьеру первой скрябинской симфонии в Петербург. Зачем он приехал тогда? Действительно, чего ожидал от этого вечера?
– Надо же, и вы здесь! – услышал он тогда за своей спиной тонкий лирический тенорок Скрябина. Небольшого роста, худенький, с мелкими чертами лица, бегающими глазками и чересчур изнеженными руками, Скрябин скользил взглядом поверх голов сидящих в зале людей, будто бы пересчитывая эти головы – достаточно ли зрителей пришло на его премьеру. – Что ж, сегодня вы сможете приобщиться к настоящей музыке.
Улыбнувшись, Рахманинов поднял одну бровь.
– Это говорит тот, кто с искренним удовольствием аплодирует легкомысленным и малосодержательным песенкам на уличных подмостках? А случайно попав на какую-нибудь молодёжную вечеринку, играет в фанты и резвится, не отставая от остальных?
Скрябин невозмутимо пожал плечами.
– Что ж в этом преступного? При наличии гениальности такая малость не может считаться чем-то зазорным.
– Значит, мои сочинения, по-вашему, не музыка?
– Не могу судить, мне физически тяжело их слушать.
– Вот как! Отчего же?
– Этот слащавый лиризм и красивости, да в сочетании с вашим громадным ростом, суровым взглядом и грубым басом… – Скрябин сдержанно, но так, чтобы Рахманинов услышал, фыркнул в усы. – Смешно и наивно, и это в наше время перемен! Знаете, что? Лучше не пишите вовсе – так вы принесёте музыке гораздо больше пользы! Разве вы сами не видите, всё это одно и то же: нытьё, унылая чайковщина – нет ни порыва, ни мощи, ни света! Впрочем, если взять вашу аскетичность, бледное лицо и новую причёску – музыка для самоубийц, которую вы сочиняете, весьма к лицу своему автору! Кстати, зачем вы стали стричь волосы так коротко? Это совершенно не модно и выглядит по-ребячьи!
Сергей помолчал немного. Уголки его рта выдавали тщетную попытку скрыть иронию. Ему действительно было смешно, и он еле сдерживался: это говорил Скрябин! Скрябин, чей писклявый тенорок вкупе с внешностью оперного героя‐любовника с тщательно причёсанной шевелюрой, округлой бородкой и щегольскими усами совсем не сочетался с его сложной, драматичной, по-философски концептуальной музыкой, наполненной смелыми экспериментами.
– Пожалуй, если вы и заслу´жите славу в музыкальном мире, то исключительно благодаря своим самомнению и нахальству.
– Вы что-то путаете, Рахманинов. Все знают, что нахал в консерватории только один, и это «нахал Лёля», как все его называли. Разве нет? А как там было – «скажи мне, кто твой друг, и я тебе скажу, кто ты»! – Скрябин рассмеялся.
– Стоило бы сменить обладателя этого титула на более достойного, – заметил Сергей. – Теперь в консерватории, причём в её преподавательском составе, числится другой нахал – преподаватель по классу фортепиано А. Н. Скрябин. Как вам, кстати, работается, зная, что протащил вас Сафонов, вместо этого самого «нахала Лёли», виртуоза фортепианной игры, лучшего среди нас? Как вам живётся, зная, что вы занимаете чужое место? Что вы – жалкая замена тому, кто с триумфом возвращается в Москву, но не может преподавать в консерватории лишь оттого, что директор не поладил с его педагогом и записал Лёльку, как и всех зилотьевских учеников, в личные враги?
– Ой, – отмахнулся Скрябин, – говорите что угодно. Мне не обидно. Я, к счастью, воспитан городской средой, и военное училище помогло мне выработать выдержку, которой обладают настоящие мужчины. Да и общаться привык с культурными, образованными людьми, а не с тамбовскими и новгородскими крестьянами на покосах. Кроме того, у меня, кажется, нет склонности винить других в своих проблемах. Юра! – окликнул он Померанцева, своего консерваторского выпускника. – Юра, пойди проследи, чтобы на сцену вынесли нужное количество пультов. Их, кажется, меньше, чем стульев. Вон, справа у контрабасов не хватает.[18]
Дотошный и вечно суетящийся Померанцев быстро кивнул и засеменил на сцену.
– Да, вижу, много вы, Александр, знаете об образованных людях, – ухмыльнулся Серёжа. – Думаю, в казармах и не такому научат, – добавил он, когда Померанцев ушёл. – Впрочем, не очень-то я люблю образованных людей. Их учёность – лишь напускная важность. Только вот странно полагать, что чужие мысли, вызубренные в библиотеках, могут заменить собственные. А знания о том, когда нужно подрезать розы, и вовсе порой важнее в жизни, чем эта ваша…
– Всё же вы здесь, – перебил Скрябин. – Или вы пришли в надежде, что моя первая симфония провалится так же, как и ваша?
Рахманинов помрачнел.
– Здесь уж я, прошу прощения, вас огорчу, – продолжал Скрябин. – Моя симфония убедительна, сомнения в этом нет. И дирижировать ею будет Лядов. Он, безусловно, дирижирует лучше Глазунова и, уж смею вас заверить, прочувствовал произведение и оценил размах. Впрочем, так или иначе, оба они ученики Корсакова, но я бы на вашем месте не обольщался. Уж они понимают толк в музыке. Как вы помните, Римский-Корсаков отрицательно отозвался о вашей симфонии. А ведь вы так его любили! Разочарованы? А Карл Метнер? Видите, я неплохо осведомлён. И знаете, почему?
Серёжа помолчал, видимо прикидывая что-то в уме, и сдержанно поклонился.
– Желаю успешной премьеры. Буду рад, если ваша музыка действительно доставит зрителям удовольствие, – бросил он вполоборота и зашагал по проходу. Скрябин вспыхнул и засеменил следом, то и дело хватаясь руками за спинки кресел. Наконец, поняв, что глупо гнаться за Рахманиновым здесь, в зале, в который с каждой минутой заходит всё больше и больше зрителей, он выпалил вслед:
– Помните встречу перед вашим выпускным экзаменом?
Рахманинов резко остановился.
– Вы заявили в тот день, что с вами никогда, никоим образом не может произойти такого, чтобы ваше произведение не оценили! Это было весьма самодовольно! И всё же вашу симфонию смешали с грязью! – Скрябин покрутил головой и, заметив, что на него смотрят рассаживающиеся по рядам люди, растерянно улыбнулся и поправил бабочку.
Обернувшись, Рахманинов сделал несколько шагов назад и тихо спросил:
– Как ваши переигранные руки? Вы восстановили их?
Скрябин изменился в лице.
– Даль помог? – едко повторил вопрос Сергей.
Саша снова промолчал.
– Что ж, успешной премьеры! – бросил Рахманинов и неспешно побрёл к своему месту, но Скрябин снова окликнул его.
– Сергей… Это правда, что после провала Первой симфонии у вас отнялись руки? – спросил он взволнованно, уже с серьёзным выражением лица.
Серёжа немного подумал.
– Иногда мне кажется, что не только руки, но и голова, – тихо ответил он, взвесив каждое слово. – Что ж,
