кончаются корчами, причём лицо и руки до невозможности сводит.
– Сергей…
– Простите, что я снова об этом. Я знаю, что вы скажете. Вы повторите несколько раз одно и то же слово: «лечитесь». Но разве возможно вылечить нравственную боль? Разве возможно переменить всю нервную систему, которую, между прочим, я и хотел переменить в продолжение нескольких ночей кутежа и пьянства. Но это не помогло, и я бросил. То есть, хочу сказать, решил бросить раз и навсегда так пить. Я уже говорил, кажется: не помогает, и не нужно.
– Сергей! Бросьте хандрить, в ваши годы, с вашим талантом это просто грех!
– Мне часто это говорят, вот и вы туда же… И все всегда забывают, что кроме, может быть, талантливого музыканта я ещё и человек – такой же, как все другие, требующий от жизни то же, что и остальные, который сотворён по тому же подобию Божиему, который дышит и может жить, как все. Но опять-таки, по положению вещей (о, это положение вещей!) я – несчастный человек и никогда счастлив не буду по складу своего характера.
– Так, я вижу, вы не принимали настой, который я дал вам?
– Нет, не принимал.
– Вот и снова ваши печали оттого, что вы не слушаетесь меня! Хотите, я скажу вам то, что видел недавно на воске?
– Опять воск…
– А я всё же скажу: не ваш Наташа человек. И вы сами это знаете, я прав? Не для вас она предназначена. Можно сказать, вы отняли её у другого и себе же навредили, потому что ведь и вас совершенно иной человек ждёт. Я вижу с вами другую. Смуглую такую, темноволосую – с профилем гордым, с носом, как у цыганки или армянки. Только не могу вот понять: то ли вы её ещё не встретили, то ли уже потеряли. Может быть, это та, которая умерла? Но, может, и нет. Оттого вам и не пишется. Оттого вы и места себе не находите. И все болезни…
– Перестаньте! Перестаньте, или я прогоню вас! – спокойным, ровным тоном сказал Рахманинов.
– Что ж, давайте сменим тему, – выдохнул Даль.
– Вчера я направил к Лёле Максимову того врача, которого вы рекомендовали.
– Как он?
– О, он сказал, ему намного лучше, намного! Он идёт на поправку, всё уже позади!
– Да уж, вот же чёрт дёрнул его ехать назад через Киев, где вовсю гуляет тиф! Как можно было до такого додуматься! Как можно так беззаботно, даже, я бы сказал, безалаберно к себе относиться! Вернулся в Москву с таким триумфом, с такой славой, воспетый лучшими критиками, лучшими музыкантами, – и заболел!
– О, вы плохо знаете нашего Лёлю! Он саму смерть переспорит и устыдит так, что та его до последних времён избегать будет! Смерти, пожалуй, тоже ведь есть чего стыдиться и что скрывать! За Лёльку можно не переживать, уж он нас всех переживёт.
В дверь позвонили. Сергей встал.
– Плохо, что все разъехались на праздники. Аграфены опять нет, дверь самому открывать.
– Я открою, – раздался из другой комнаты приглушённый голос Наташи, и её твёрдые, выверенные шаги измерили тишину коридора.
Через пару минут она, непривычно весёлая, с искорками любопытства в глазах, заглянула в гостиную.
– Это был почтальон.
Увидев в её руках ежедневную утреннюю газету и письмо, Сергей по привычке потянулся к нему рукой. Наталья Александровна отодвинулась от него со странной улыбкой:
– Нет, письмо мне, тебе – вот, газета.
Рахманинов пожал плечами и, взяв газету, повернулся к Далю:
– Ну, вот опять, с самого утра! Второй день года, и лучше даже и не читать заголовки: «Новые погромы еврейских местечек», «Правительству нужна маленькая победоносная война для сохранения самодержавия», «Рабочие заводов провоцируют к стачкам», «Пойдёт ли Святополк-Мирский навстречу либералам?», «Есть русский бунт, а есть царь», «Кто открыл краник политической борьбы?», «Жёсткая политика Плеве против оппозиционных движений»…
– Нет смысла читать это, всё равно никакой свободы слова. Постойте! – Даль всмотрелся в последнюю страницу газеты на обратной стороне. – Дайте сюда!
– Что такое? – Сергей со скептической улыбкой на лице передал ему газету. – Вас заинтересовал жанр некролога? Да, в наше время только некрологи и читать – самый искренний жанр, особенно в области журналистики. Между прочим, был у меня один приятель, знакомый Антона Павловича, который действительно решил посвятить себя написанию некрологов. Это притом, что был он многообещающим писателем и поначалу его весьма и весьма ценили!
Даль знаком остановил его и, многозначительно вглядевшись в лицо Сергея, веско прочёл:
– «Вчера, 1 января нынешнего 1904 года, в два часа пополудни скончался от тифа самый талантливый и многообещающий пианист нашего времени, профессор Тифлисского, Томского, Астраханского училища, а ныне Московской филармонии Леонид Максимов, также известный как музыкальный критик под псевдонимом Диноэль, вернувшийся недавно в Москву с огромным триумфом после гастролей в Одессе. Музыкальный мир он расположил к себе тою правдой, перед которой всегда стоял во всеоружии, клеймя всё стремящееся к задержке роста искусства. Скорбим. Искренние соболезнования родным и близким».
Глава 38
– Он именно покончил с собой? Это точно?
Подбородок задрожал, и Сергей прикусил нижнюю губу, будто пытаясь таким образом сдержать волнение.
– Точно.
Невольно вспомнилось, как три с лишним года назад, когда Лёльки не стало, они с Мотей нашли на подоконнике его дневник. Лёля давно им не пользовался, там остались только старые записи, кроме одной, датированной декабрём и перечёркнутой столько раз, что они потратили уйму времени в попытках её прочитать. Они так часто возвращались к ней, обсуждали и пересматривали, что Серёжа запомнил наизусть:
«Чтобы не тянуло рассказать кому-нибудь, признáюсь здесь. Я специально поехал через Киев: хоть какая-то надежда. Что ж, кажется, удалось. Теперь хорошо бы довести дело до конца: для меня это единственная возможность выдохнуть спокойно. Больше я не потревожу вас. Будьте счастливы».
– Кого он имел в виду? – в недоумении спросил в тот день Матвей. – Нас?
– Больше похоже на внутренний диалог.
– С кем?
– С женщиной.
– Разве он был влюблён? Он всегда смеялся над этими глупостями. Ты же знаешь. Он говорил, что никогда, ни за что на свете не женится.
– А вдруг был? И решил испытать судьбу, поехав через Киев.
– О какой же тогда надежде он говорит?
– Очевидно же: заразиться тифом. Он ведь почти дословно пишет!
– Знать бы, кто она. Передать бы ей всё это, чтобы знала, какой человек из-за неё…
– Покончил с собой? Не могу поверить, чтобы такой человек, как Лёлька…
– …Не могу поверить, чтобы такой человек, как Володя, покончил с собой, – повторил Сергей, выходя из задумчивости.
Мать впустила его в комнату и, взявшись
