вы оба заслужили!
Се, пожалуйста, прости, что пишу об этом в столь знаменательный день, но я должен повиниться перед тобой. Помнишь, ты всё спрашивал о Лёле Максимове. Я написал ему и – грешен – рассказал о вашем венчании. Так что не переживай, у него всё хорошо: он по-прежнему в Тифлисе, даёт концерты и второй год продолжает преподавать в училище вместо выбывшего Левина. Помню, как в 93–94‐м возле билетной кассы стояла коробка, на которой было намалёвано: „Сбор от концерта предназначен на поездку Л. Максимова к г-ну А. Г. Рубинштейну“. Теперь этого уже нет, и мне искренне жаль, что наш дорогой Лёля так и не успел съездить к нему в Европу. Царствие небесное господину Рубинштейну – этими вовсе не свадебными пожеланиями завершаю я своё письмо к тебе.
Любящий тебя
Пресман
P. S. А помнишь, как Лёлька играл Рубинштейну Feux follets Листа? Тот подозвал его и задал вопрос: „Знаете ли вы, что означает Feux follets?“ Лёлька перевёл: „Блуждающие огни“, а Рубинштейн ничего не сказал, ограничившись только вопросом. Всё-таки, по-моему, Зилоти слишком много натаскивал его по технической части игры в ущерб смысловой стороне. Не зря ведь Зилоти называли „хорошим фортепианным техником“ – и только. Лёлька тогда так переживал, что с тех пор, кажется, ни разу не исполнял этих „Огней“. Я всё же не совсем согласен с господином Рубинштейном. По крайней мере, сейчас Лёлька блестяще совмещает в себе и содержательное начало, и глубину художника. Прости, что снова говорю о нём, а не о вас с, как я надеюсь, новоиспечённой госпожой Рахманиновой.
В очередной раз очень любящий тебя
Пресман
P. P. S. Cамое главное-то я и забыл: видишь, как скачут мысли! К чему я начал о Лёльке – я хотел повиниться перед тобой за то, что выдал ему твою тайну о женитьбе. Прости, пожалуйста. Я подумал, что он наверняка тоже захочет тебя поздравить, и просто не мог не сказать, когда в нашем разговоре была затронута эта тема. Кстати, он скоро возвращается в Москву – и на этот раз уже, по всей вероятности, совсем. Его пригласили профессором в Филармонию. Вот он, наш типичный непоседа. Извини меня за то, что говорю совершенно не по делу. Супруге низкий поклон и мои поздравления! И в который раз желаю вам бессовестно-необъятного счастья в семейной жизни!
Опять же, беспредельно любящий тебя
Пресман».
Серёжа сложил письмо и отошёл к стене.
– Всё ли в порядке? – поинтересовался дядя Сатин. – Вы вроде как побледнели.
– Витаминов после зимы недостаточно. Ведь в апреле я обычно гостил уже у вас в Ивановке, где мог и работать в поле, и сочинять в своё удовольствие. Но в этом году всё с задержкой.
Сатин одобрительно закивал.
– А вы прочтёте письмо? – полюбопытствовал Сергей.
Сатин взглянул на конверт.
– «Канцелярия великого госуда…» Что-о?..
Он торопливо вытряхнул на стол сложенный вдвое листок с гербовым вензелем и прочёл вслух:
– «Божиею поспешествующею милостию, Николай Вторый, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, царь Сибирский, царь Херсонеса Таврического, царь Грузинский; государь Псковский и великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; государь и великий князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северныя страны повелитель; и государь Иверския, Карталинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских князей и иных наследный государь и обладатель, государь Туркестанский; наследник Норвежский, герцог Шлезвиг-Голштейнский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая.
По прошению о венчании господина Рахманинова Сергея Васильевича и госпожи Сатиной Натальи Александровны.
„Что Бог сочетал, того человек да не разлучает“.
Евангелие от Матфея 19:6».
Рахманинов и Наташа сияли.
– Ну и дела… Гхм… Что ж… – бормотал Сатин, переводя растерянный взгляд с дочери на Сергея. – Если вы даже императора оповестили раньше, чем собственного отца… Что и говорить о нравах нынешней молодёжи! Но, – он состроил дурашливую рожицу, – лично мне современная молодёжь нравится!
Наташа снова бросилась его обнимать.
– Спасибо! Спасибо, папенька! Вы – самый лучший в мире отец!
Глава 35
Иринка наконец уснула. Продолжая аккуратно покачивать её на руках, Наташа наклонилась, чтобы переложить в кроватку, и закусила губу, чтобы не взвыть – спину пронзила острая боль. В этом полусогнутом положении, с тяжёлым младенцем на руках, ей казалось, что в поясницу вкрутили болт из калёного железа и теперь пытаются докрутить его – раскалённой кочергой. За последние два месяца Наташа привыкла, что в спине больше нет позвоночника: вместо него внутри живёт теперь странная, отдельная от неё сущность, состоящая из одних только воспалённых нервных волокон. Сама по себе живёт. Теперь она управляет Наташей, а не наоборот. Иногда казалось, что эта сущность даже может мыслить (ведь у неё же есть спинной мозг!), и злиться, и мстить за рождение ребёнка, которого теперь приходится носить на руках и наклоняться по многу раз в день. Она будто специально хочет избавиться от остальных частей тела (то есть от самой Наташи) – так, чтобы остаться одной и принадлежать только себе.
На мгновение замерев, Наташа медленно, понемногу высвобождая руки, переложила ребёнка на простыню. Затем так же медленно развернулась и аккуратно, на цыпочках принялась пробираться к двери, но одна из половиц предательски скрипнула. Малышка тут же проснулась и, скривившись, принялась пронзительно кричать, недовольно поглядывая на мать и засовывая в рот кулаки, будто угрожая:
«Ага-а, ты решила уйти, оставить меня без молока? Что ж, смотри, тогда я начинаю грызть кулаки! Видишь? Эй, ну посмотри же! Вот же, я их грызу! Ты что, не переживаешь за меня? Давай же, я хочу на ручки, я хочу кушать, я хочу, чтобы ты носила меня по дому, я хочу разглядывать его с твоих рук! Я не собираюсь лежать тут одна и скучать!»
Когда Наташа замерла, раздумывая, оставить малышку в кроватке или взять на руки, Иринка, смешно, с остервенением морща нос, принялась издавать похожие на лозунги короткие вопли, что-то вроде: «Мо-ло-ка! Мо-ло-ка!» Вздохнув, потому что хотела умыться и выпить чаю в тишине, Наташа снова наклонилась и взяла малышку на руки – та тут же вгрызлась твёрдыми дёснами в её воспалённую, больную, каменную грудь. Наташа взвыла и сжала зубы. Присосавшись, Иринка с равнодушием покосилась на мать и принялась требовательно, настойчиво вытягивать из
