Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 180
– Утре приму яз его. Днесь притомился.
– Прости, государь, – молвил Федор Васильевич, – мысля о сем, дабы не утруждать тя, яз сам обо всем разведал у Антонио Джислярди и письмо к тобе взял. Ежели повелишь, яз вкратце о сем доложу тобе.
– Добре, добре, – молвил великий князь, – сказывай. Перво-наперво скажи, не было ли обиды дуке от слов моих, которые писал ему: «Кто шлет послов через земли наши тайно, обманом, не испросив моего дозволения, тот честные обычаи рушит»?
– Нет, государь. Ни дука, ни синьория обиды собе в том не видели, сказав, что нет их вины в сем, ибо писали тобе грамоту и дары посылали, но Тревизан, по наущению денежника, все скрыл.
– А в письме что?
– Синьория тобе пишет, что Тревизан послан к тобе за помочью, ты бы повелел сопроводить его в Орду. Была тобе от них челобитная и дары. К Ахмату же посылался Тревизан с богатыми подарками и от всех фряжских земель, дабы пожаловал их Ахмат своей помочью, воссел бы на коня против турского султана, а фряжские-де земли все военные траты щедро ему возместят, и ежели Ахмат на сие согласен будет, послов бы своих прислал для докончания…
– Добре, добре, – оживившись, заметил великий князь, – а о мастерах венецейских ништо нам не баил?
– Баил, государь, – ответил дьяк, – из-за сего яз и решил тобя потревожить. Дары тобе добрые синьория послала и охранную грамоту для твоих послов, которых захочешь послать ты в Венецию. Токмо имена их в сию грамоту вписать…
Великий князь быстро поднялся с постели.
– Сия грамота мне дороже всех даров! – воскликнул он с радостью и, обратясь к дворецкому, добавил: – Прикажи-ка, Данилушка, дабы нам сюды лучших медов подали. Выпьем за успех дела с мастерами хоромными, стенными да пушечными.
За беседой великий князь весьма развеселился и говорил с радостью:
– Ныне русское посольство в Венецию пошлю, а главою оного не иноземца, а своего боярина московского поставлю, Семена Иваныча Толбузина. Довольно мне воров всяких, подобных Ивану Фрязину. Как ты, Федор Василич, о Толбузине-то мыслишь?
– Мужик он с умом, государь, – ответил Курицын, – скорометлив и сведущ во многом.
– И яз его таким ведаю, – продолжал государь. – Антон же Фрязин токмо толмачом будет Семену Иванычу, под началом его. Хочу, дабы Толбузин нашел и привез мастера по строению церквей, стрелен и стен, да и огненный бы наряд добре ведал и пищали бы и пушки лить умел. Лучники да пушечники нам ныне вельми надобны и против новгородцев и против немцев, да и чтобы на Оке «Большую узду»[63] татарскую сильней крепить.
– А как быть, государь, с Тревизаном?
– Пусть пока у боярина Никиты Беклемишева остается, токмо не под стражей, а в почете. Оковы сыми с него немедля, корм положи добрый, как послу, и посольских приставов ему дай. Вборзе, скажи, повелю ему на очи свои прийти. Когда же придет случай в Орду кому ехать, отошлем и его туда с нашим послом.
– О сем, государь, мыслю и яз так же, – согласился дьяк Курицын, – токмо надобно спешно и дуку Троно известить, что все по его мольбе изделано.
Великий князь улыбнулся и весело молвил:
– Добре. Толбузин с Фрязиным к концу апреля, Бог даст, воротятся. Люблю яз, когда круг меня дело кипит! А содеять-то много еще надобно, токмо бы живота хватило. Что же не доделаем, дети да внуки докончат.
– Истинно так, государь, – проговорил Курицын, – нам бы токмо Орду сбросить!
– Но прежде всего, – заволновался великий князь, – господу новгородскую и удельных, дабы ни Казимиру, ни Ганзе немецкой к Москве рук не дотянуть.
Иван Васильевич с живостью обернулся к дворецкому:
– Ты поди-ка, Данилушка, ко княгине моей и молви ей: государь-де думу будет думать в своей трапезной с дьяками и обедать с ними. Пусть не ждет к обеду-то, буду токмо к ужину.
Когда Данила Константинович уходил, Иван Васильевич крикнул ему вслед:
– Пошли за Бородатым! Скажи – государь, дескать, тя на думу к собе кличет. Пусть не мешкает старик-то. Сам тоже с нами обедай, ежели тобе можно от княгининой трапезы уйти…
– Прости, государь, – нерешительно спросил дьяк Курицын, когда дворецкий вышел, – который раз примечаю, неохотно ты со княгиней своей бываешь…
Великий князь нахмурил брови, но сказал с усмешкой:
– Сам бы мог о сем сметить. Как и о чем нам беседу вести? Говорим оба, как бы дети малые. Как она по-русски, а яз так же по-фряжски.
После небольшого молчания Федор Васильевич опять спросил великого князя:
– Разреши, государь, спросить тя. Ежели ты думу хочешь думать о Пскове, как смекаю, то яз доведу тобе: немцы ныне теснят их на рубежах. У псковичей всего одна помочь токмо от тобя, государь, ибо с Новымгородом у них неполадки.
Вошел дворецкий с дьяком Бородатым. Дьяк помолился на иконы и, отдав глубокий поклон великому князю, молвил:
– Будь здрав, государь. Рад яз, что в старости своей еще тобе надобен.
– Будь здрав и ты, – сказал Иван Васильевич, – будешь ты мне надобен, покуда Господь живота тобе дает.
Государь обернулся к дворецкому и спросил:
– Как, Данила Костянтиныч, с обедом?
– Готово все, государь, – ответил дворецкий, – в твоей трапезной к обеду все собрано.
За трапезой была беседа долгая. После подробных докладов о Пскове и Новгороде обоих дьяков слово себе испросил у великого князя Курицын.
– Государь, – начал он, – из всего, что мне было ведомо, а боле из того, что Степан Тимофеич нам сказывал, вот какое дело выходит. Твои слова возьму, государь: «Перво-наперво у ворогов трещину сыскать». Во Пскове-то меж бояр, черных людей и смердов, как и в Новомгороде у бояр с черными людьми, тоже есть трещина. Бояре псковские совсем хотят смердов к земле прикрепить смердьими грамотами да и черных людей крепче за горло взять. Токмо ныне черные люди на вечах сами жмут псковскую господу, а новгородские черные люди – свою. Силу берут ныне черные люди на обоих вечах-то. Посему смерды и черные люди на Москву глядят… Бояре же оплечье собе найти хотят у Казимира, ибо все богатство свое от Ганзы немецкой добывают.
– Верно сие, – подтвердил дьяк Бородатый. – Господе новгородской дела нет до Руси, ей бы токмо барыши были. Они приказчики немецкие. И живут немецким обычаем, кафтаны носят немецкие и власы по-немецки стригут.
– Истинно так, – продолжал Курицын. – Господа новгородская токмо торгом живет и немцам даже земли свои уступает, лишь бы прибыли не терять. Готовы они и всю Русь ограбить, как ушкуйники их все свои пятины грабят и добычу как товар продают Ганзе. Да и дань-то со всего Обонежья и Заволочья через Ганзу идет. Все у них немецкое: не токмо кораблей, а и лодок даже своих у них нет – у немцев внаем берут под свои товары.
– Они для-ради корысти, – снова вставил слово свое Бородатый, – и веру латыньскую возьмут, и Русь продадут немцам-то…
Великий князь молчал и внимательно слушал, только глаза его вспыхивали время от времени – ясней и ясней становилось ему положение Руси и внутри и среди чужих земель.
Когда речи дьяков закончились, он некоторое время, нахмурившись, сидел молча. Потом, допив чарку меда, заговорил деловито, как писал обычно в наказах послам или сказывал воеводам: четко, скупо, без лишних слов.
– Наизлые вороги наши, – начал он, – Ахмат, Казимир и немцы. Пособники же сих ворогов – господа новгородская и совет старейшин во Пскове. Да и удельные наши то ж. Тверь еще и та поперек пути нам. Наиглавное же Новгород. Осиное гнездо, как его еще покойный мой родитель звал. Посему ты, Степан Тимофеич, ищи и корми доброхотов наших и во Пскове и в Новомгороде. Гляди на черных людей и смердов, дабы чуяли помочь от руки Москвы. Вовремя все мне доводи, дабы одним помочь, других придавить.
– Разумею, государь, – встав и поклонившись, сказал дьяк Бородатый, – ныне же думу соберу с подьячими своими, дабы немедля все нарядить по приказу твоему.
Государь одобрительно кивнул.
– Садись пока, Степан Тимофеич, – молвил он и, обратясь к дьяку Курицыну, продолжал: – А ты, Федор Василич, на татар гляди да на Казимира, да опричь того Венецию не упущай и о Рыме помни: там нам тоже паутину плетут. Оба же помните, что на сей день друзья наши – турский султан и подручный его – хан крымский Менглы-Гирей, да вы, да воеводы наши с полками, да дети боярские, сиречь дворяне, и черные люди.
В дверь постучал и вошел начальник княжой стражи вместе с вестником татарским, который, войдя в трапезную, пал ниц перед великим князем, упершись в пол подбородком.
– От царевича Даниара, – доложил начальник государевой стражи, – вестник разумеет по-русски.
– Встань, – молвил великий князь, – сказывай.
– Живи сто лет, государь! – воскликнул, подымаясь, татарин и продолжал: – Царевич Даниар, да хранит его Аллах, повестует: «Многие лета живи, государь. Шлю тобе весть, что из Орды идет посольство, а с ним и наш посол Микифор Басенков. Во многой чести Микифор-то у царя Ахмата, как доброхоты наши татарские из Орды доводят. К весне Ахмат снаряжает великое посольство к тобе. Послом же будет Кара-Кучум, а с ним поедут многие сотни купцов с товарами и множество косяков коней на торг приведут. Токмо снег сойдет, посольство сие со стражей многой на Москву пойдет через Дикое Поле. Ведай о сем, государь, упреждаю тя, слуга твой верный, и впредь о сем вести отсылать буду. Прими поклон мой».
Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 180
