Корф? Ответ, на наш взгляд, может заключаться в следующем: по первоначальному, известному шведу плану Мария-Антуанетта должна была бежать под этим именем. Иначе трудно понять, почему, несмотря на по крайней мере два инструктажа, которые король проводил перед побегом, о распределении ролей беглецам пришлось договариваться уже в пути, после смены лошадей в Бонди.
Далее. Мы знаем, что генерал Буйе настаивал на том, чтобы королевскую семью сопровождал д'Агу, опытный офицер гвардии, брат посвященного в секрет подготовки побега епископа Памье (кстати, именно он арестовал 15 августа 1785 г. в Версале кардинала Рогана). Поясняя причины, по которым король все же отказался от услуг д'Агу, королева и Ферзен ссылались на то, что в последний момент пришлось брать с собой гувернантку «детей Франции», которой нельзя было отказать.
Но, как мы уже отмечали, имя мадам Турзель еще 3 февраля фигурировало среди тех, кого предполагалось взять с собой. Ее майское недомогание, на которое впоследствии ссылалась Мария-Антуанетта, вряд ли могло служить даже формальным поводом для отказа хотя бы потому, что подготовка побега – в части, касавшейся камеристок, для которых Турзель была единственной начальницей, – без ее прямого и активного участия была бы предельно осложнена, если вообще возможна. И наконец, учитывая, что паспорт на имя баронессы Корф был получен 5 июня, организаторы побега располагали вполне достаточным временем, чтобы разобраться, кто и под каким именем едет в Монмеди.
Разумеется, путаница с именами могла быть связана с неочевидными сопутствующими причинами. Не будем забывать, что о загадочной фразе Ферзена и о договоренностях, кто под какой фамилией путешествует, нам известно из воспоминаний мадам Турзель, бывшей, конечно же, в курсе непростых подтекстов отношений в треугольнике король – королева – Ферзен. И не только в том, что касается подготовки побега, но и такой болезненной темы, как циркулировавшие в Версале, да и в стране слухи относительно отца дофина.
Ферзен, иностранец, да еще имевший репутацию интимного друга королевы, по понятным причинам не годился на роль главного спасителя французской монархии. Хотя сам он, похоже, до последнего момента не оставлял надежды переубедить Людовика XVI. Незадолго до побега Ферзен испросил у Густава III разрешение сопровождать короля в Монмеди в голубой с белым форме шведских драгун, которая, как известно, очень нравилась Марии-Антуанетте[304]. Шведский король с его известной склонностью к театральным эффектам не только одобрил действия Ферзена, но и сам выехал в Аахен, поближе к месту действия.
И тем не менее Ферзен остался за бортом экспедиции, которую так тщательно готовил. О причинах этого мы можем только догадываться, хотя вряд ли когда-либо удастся распутать все узелки этой деликатной истории. В контексте заявленной нами темы важнее другое – уточнить смысл, глубинные мотивы, явные и скрытые, вареннского эпизода в истории крушения французской монархии, параллельно присмотревшись к нему как к своеобразному прообразу политических технологий управления системными кризисами в других странах и исторических условиях.
По мере погружения в источники и литературу о «вареннском происшествии» складывается и крепнет ощущение, что едва ли не все известное о нем, за исключением базовых фактов (отъезд – задержание в Варенне – возвращение), не соответствует, а то и прямо противоречит официальной версии. Конечно, ее создателям – Г. Ленотру, А. Кастело, В. Фурнелю, которые ввели в научный оборот основной корпус документов, относящихся к бегству в Варенн, было крайне сложно разбираться в многочисленных, но нередко взаимно противоречащих бумагах, отложившихся в различных французских архивах. Похоже, что чем дольше они – особенно А. Кастело – работали над этой темой, тем менее были уверены в выводах. Это парадоксальное, на первый взгляд, явление хорошо знакомо исследователям-архивистам: чем больше появляется документов, тем многочисленнее и сложнее основные и побочные версии и тем меньше уверенности в том, что произошло на самом деле.
Собственно, ощущение недосказанности в каких-то важных аспектах этой истории во многом и предопределило сохраняющийся на протяжении почти двух веков интерес к вареннской драме. Трудно отделаться от мысли, что неубедительна, абсурдна сама идея побега. Летом 1791 г. бежать, тем более в направлении австрийской границы, было поздно. Даже чисто теоретически возможность создания контрреволюционного очага вокруг вырвавшегося на свободу короля уже не вписывалась в новые реалии, утверждавшиеся как во Франции, так и по всей Европе. Король бежал в никуда. В Монмеди его не ждали, П. и П. Жиро де Курсак убедительно доказали, что Буйе лишь имитировал подготовку к приезду королевской семьи, так как не был уверен, что Людовик XVI захочет и сможет выехать за пределы Парижа.
Логика поведения участников вареннской эпопеи обретает смысл только тогда, когда их цель, как отмечал Луи де Буйе во втором, бескупюрном издании своих мемуаров, – «спасти, если это окажется возможным, жизнь Людовика XVI, но превыше всего – монархию»[305]. Из этих поразительных в своей откровенности слов видно, что Людовик XVI, единственный из Бурбонов понявший неизбежность тяжелых компромиссов с победившей буржуазией, становился обузой даже для убежденных монархистов. При такой иерархии целей – судьба монархии важнее участи и даже жизни короля – не такой уж бессмысленной выглядит и деятельность Артуа и Калонна в Италии.
Далее. Поскольку в Монмеди, как мы скоро убедимся, короля не ждали, ему рано или поздно пришлось бы проследовать за границу, в Австрийские Нидерланды или в одно из прирейнских германских княжеств. Но Людовик XVI ни при каких обстоятельствах не мог ни планировать, ни согласиться на выезд за пределы Франции. Это в корне расходилось с его представлениями о характере и природе королевской власти, религиозными убеждениями. В соответствии с принятым весной 1791 г. декретом Учредительного собрания в случае пересечения им границы Франции короля автоматически объявляли низложенным. Побег за границу могли допускать только Мария-Антуанетта и ее окружение, конкретно – Ферзен и Бретейль. И у того и у другого имелась для этого серьезная мотивация.
Конечно, речь не могла идти о прямом обмане короля. В случае успешного побега и содействия со стороны австрийцев и швейцарцев Монмеди мог на какое-то время стать и конечным пунктом следования если не всей королевской семьи, то по крайней мере Людовика XVI. Все дело, однако, было в запасном варианте, который в подобных случаях нередко становится основным. Не будем забывать, что сразу же после событий октября 1789 г., окончательно смоделировавших, помимо прочего, схему «плохая королева – хороший король», в якобинских кругах – и не только – в разных вариантах обсуждался вопрос о разводе «короля французов» с «австриячкой» с последующей отправкой ее на родину. Готовился якобы и соответствующий декрет Учредительного собрания[306]. Еще Мишле считал, что королева боялась этого «больше всего на свете».
И тем не менее в воображении
