что король вышел по главной лестнице, хотела (как, кстати, и сам король, настоявший на том, чтобы все помогавшие ему были амнистированы) просто вывести из-под удара своих помощников. Но в этом случае ей пришлось бы признать, что она нарушила договоренности с Лафайетом о порядке выхода, если, разумеется, они существовали.
Остаются непроясненными и многие другие детали. В частности, очень слабо мотивирован финальный заезд Ферзена на улицу Клиши. У этого маневра, в результате которого беглецы потеряли три четверти часа, появляется смысл только в том случае, если ему было нужно предупредить кого-то (Шуазеля?) об изменившихся обстоятельствах.
Каких? Ну, допустим, такой вариант. Если Лафайет, как утверждал Ожар, действительно «закрыл глаза» на известные ему намерения Марии-Антуанетты[312], то речь могла идти только о договоренности не противодействовать, но не помогать побегу, – шансов на то, что король справится сам, практически не было. Не в том ли дело, что он, вопреки всякой вероятности, все же вышел из Тюильри? Диспозиция, согласованная Ферзеном с Лафайетом, а возможно и с другими «американцами» (Шуазель, Дама), менялась. Встречать в Понт-де-Соммевеле следовало уже не только королеву с детьми, но и короля.
Подобное прочтение вареннской комбинации объясняет и последующее молчание всех ее участников о том, как в действительности обстояло дело.
Самым трудным, однако, остается объяснение намерений Марии-Антуанетты и Ферзена. Невозможно допустить, что при каких бы то ни было обстоятельствах они цинично «сдали» Людовика XVI. Скорее всего, речь шла о сложной игре с Лафайетом, который готов был выпустить из Парижа королеву, но не короля. При полном, хотя и вряд ли обсуждавшемся вслух, неверии в способность Людовика XVI действовать самостоятельно.
Отсюда, как нам кажется, и подтексты фразы, обращенной Ферзеном к Марии-Антуанетте при прощании с ней в Бонди. В соответствии с известным ему резервным (или основным?) планом побега одной королевы с детьми, когда она автоматически выходила на первые роли (Ферзен рядом в форме шведского гусара), Мария-Антуанетта должна была путешествовать под именем мадам Корф.
Получилось по-другому.
По дороге в Монмеди
1
В 4.30 беглецы были в Клее, где к ним присоединился кабриолет с камеристками. Уже рассвело. Незадолго до шести прибыли в Мо.
После Мо закусили. Королева, предложив Мальдену выпить, передала ему фразу, произнесенную незадолго до этого королем: «Господин Лафайет сейчас, должно быть, находится в страшном затруднении»[313].
До Шантрикса королевская семья следовала без особых происшествий. Почтовую станцию в Ферте-су-Жуар, где свернули на объездную дорогу до Монтмирая, проехали в восемь часов, в Монтмирае были в одиннадцать. В полдень – Фромантьер. По графику Ферзена – Гогела, в этот час они должны были быть уже в Шалоне, до которого оставалось, однако, еще 50 километров.
Между тем беглецами овладевает опасное спокойствие. Они явно не следят за временем, и опоздание увеличивается едва ли не на каждой станции. Во Вьей-Мезон король выходит, чтобы «избавиться от воды», и в первый раз заговаривает с местными пейзанами о видах на урожай. То же самое повторяется на маленькой почтовой станции в деревушке Фромантьер[314]. На просьбы Мустье проявлять осторожность король отвечает: «Я не считаю это необходимым; кажется, наша поездка застрахована от любых инцидентов». На длинном склоне, который начался после Ферте-су-Жуар, король с детьми вышел из кареты и шел пешком до конца подъема.
В Шантрикс, небольшую деревеньку, три дома у дороги, прибыли незадолго до двух часов пополуночи. В первом доме, за сотню метров до моста, находилась почтовая станция. Король вел себя в Шантриксе так неосторожно, что можно было подумать, он делает это нарочно. Его узнал зять станционного смотрителя Жана Батиста де Ланьи Габриель Валле. Король не только позволил себя узнать, но и принял приглашение всей семьей зайти «освежиться» в дом станционного смотрителя, оставив ему на память две золотые монеты.
В 2.30 карета отправилась дальше, но сенсационная новость о том, кто в ней находился, побежала, опережая ее, по пути следования. Скорее всего, сменявшиеся кучера рассказывали об этом другим, а после того как карета уезжала, те «по секрету» сообщали об этом всем, кто их спрашивал. До поры до времени, да к тому же в небольших деревушках, это не производило столь опасного эффекта, как позже, в Сент-Менеу или Клермоне.
И тем не менее после Шантрикса беглецам перестало везти. Зять станционного смотрителя, взявшийся их проводить, проявил такое усердие, сев на козлы, что, проезжая через узкий мост над речкой, задел ободом за бордюр, колесо отскочило и беглецам пришлось надолго задержаться. Отставание от графика возросло еще больше.
В четыре с небольшим прибыли в Шалон. К этому времени опоздание составляло уже около четырех часов. На почтовой станции, находившейся у выезда из города, король, по всей видимости окончательно расслабившись, выглянул из-за портьеры, занавешивавшей окно. На этот раз он был узнан кем-то, кто сразу же сказал об этом станционному смотрителю Вьету. Однако Вьет, монархист, без сомнения предупрежденный зятем смотрителя из Шантрикса, проявил разумную осторожность. Тогда человек, узнавший короля, предупредил мэра по имени Корез. Но тот, также, очевидно, питавший симпатию к королю, предупредил об ответственности за последствия в случае ошибки. Узнавший короля заколебался, затем вернулся на станцию, которая находилась в 500–600 метрах от мэрии, и увидел, что королевская карета уже покинула Шалон. Было шесть часов тридцать минут.
Королева говорила впоследствии, что после Шалона карету догнал всадник, крикнувший в окно: «Ваш план провалился, вы будете арестованы!»[315] Это, однако, не произвело впечатления на беглецов. По некоторым свидетельствам, после Шалона уже не только король, но и королева считали, что они спасены.
Между тем слухи, что король узнан, распространялись, как огонь в степи, от станции к станции. Беглецы, однако, об этом не подозревали, потому что разговоры начинались тогда, когда они уже были в пути.
Дорога от Бонди до Шалона составляла 40 лье – 222 км. Незадолго до побега она была отремонтирована, но карета двигалась исключительно медленно, хотя в принципе ее скорость, рассчитанная по поездке барона Гогела, позволяла достичь Понт-де-Соммевеля за 14 часов, с прибытием около двух часов после полудня[316]. Но путь занял около 18 часов. Мальден в воспоминаниях жаловался, что карета ехала слишком медленно. «Я не видел ни одной кареты, которая была бы сделана так неудачно», – отметил в свое время Шуазель. Достаточно сказать, что эмиссары Учредительного собрания проделали путь в два раза быстрее, чем королевская семья.
Король то вел себя как ребенок, то начинал хорохориться. Он рассматривал карту Кассини и Полный атлас Французского королевства, отмечая детали
