и имея вид школьника, отпущенного на каникулы. После Мо, как вспоминала мадам Турзель, он вдруг принялся восклицать: «Наконец-то я вырвался из этого Парижа, где пришлось хлебнуть столько ужасов. Будьте покойны, что в седле я буду вести себя совершенно не так, как до сих пор»[317]. После этого он зачитал вслух свое обращение к французам, составленное перед отъездом.
Ш. Эмон считает, что между Бонди и Шалоном король был узнан не менее четырех раз: жандармом Вотье около Мо, торговцем травами в Клее, кучером Пьером Леба, который отвозил двух камеристок с набережной Орсэ в Клее, Франсуа Пикаром, кучером с почтовой станции во Вьей-Мезон. Пикар, как и другие кучера, какое-то время хранил молчание, но 22 июня поехал в Париж и дал показания в мэрии[318].
2
Незадолго до семи часов утра Пьер Юбер, слуга в Тюильри, на цыпочках вошел в королевскую опочивальню и принялся убирать постель Лемуана, который уже переодевался. Ровно в семь камер-лакей подошел к алькову, в котором скрывалась королевская кровать, и почтительно раздвинул шторы.
Кровать была пуста.
Это открытие не очень удивило слуг – король мог провести ночь в апартаментах королевы. Через полчаса, однако, Юбер посоветовал Лемуану поинтересоваться у прислуги королевы, там ли король. На это последовал логичный ответ: поскольку ставни в спальне королевы не были открыты до сих пор, прислуга внутрь не входила.
Примерно в это же время было обнаружено, что в своей комнате нет и дофина.
Камеристка мадам Элизабет мадемуазель Шлик сказала, что накануне вечером сестра короля просила дать ей поспать лишних полчаса. После того как время истекло, стало известно, что на своих местах нет графини Турзель, мадам Брюнье и Невилль. Мадемуазель Шлик немедленно удалилась в свою комнату, собрала вещи и тоже исчезла.
Тем временем капитан Национальной гвардии Дюбуа, обязанностью которого было неотступно следовать за сестрой короля, вошел в комнату, где должна была спать девочка, но также не обнаружил ее на разобранной постели.
К этому моменту целая толпа слуг собралась у покоев королевы. Дверь в ее спальню была заперта изнутри на засов. Начали стучать, сначала тихо, потом громче. Никакого ответа. Тогда один из слуг осмелился пройти в спальню через вход, которым пользовался король. В спальне никого не было.
Ужасная весть пронеслась по дворцу, а затем вылетела на улицы Парижа:
– Король уехал.
К восьми часам улицы Парижа наполнились народом. Стотысячная толпа гудит. Звучит имя Лафайета.
Командующий Национальной гвардией, которому о побеге королевской семьи сообщил его друг депутат д'Андре, устремляется в Тюильри. По дороге он встречает президента Учредительного собрания Александра Богарнэ и мэра Парижа Байи. Во дворе Тюильри понурые офицеры охраны внимают кликушествующему Гувиону, который рассказывает всем желающим, что в эту ночь за выходом из Тюильри вдобавок к обычной охране наблюдали два командира батальона, капитан, адъютант самого Гувиона и еще один унтерофицер[319]. Гувион клянется, что дополнительная охрана была выставлена сразу же после того, как в 23.00 поступило последнее предупреждение о готовившемся в ту ночь побеге.
Богарнэ отправляется в Учредительное собрание, заседание которого должно начаться в девять часов. Тем временем Лафайет и Байи, с пристрастием допросив охрану, никак не могут решить, что делать. Допустимо ли задерживать королевский экипаж? Байи колеблется: король является главой исполнительной власти, и полномочия Учредительного собрания, не говоря уже о Лафайете, на его задержание сомнительны[320].
Лафайет, напротив, склонен действовать решительно. За несколько дней до побега он ручался головой, что короля хорошо охраняют, спровоцировав тем самым Дантона, который позже скажет: «Нам нужен король или ваша голова». Стоя перед волнующейся толпой у здания мэрии, Лафайет в считанные минуты принимает единственно правильное решение: он диктует своему адъютанту Жану-Луи де Ромефу приказ: «Враги революции похитили короля. Носитель этого уполномочен предупредить об этом всех добрых граждан. Им следует в силу того, что родина в опасности, вырвать короля из рук похитителей и доставить в Учредительное собрание. Оно скоро соберется, но тем временем я беру на себя ответственность за настоящий приказ». И постскриптум, написанный собственноручно: «Этот приказ относится ко всей королевской семье»[321].
С приказа немедленно были сняты 15 копий, и курьеры-добровольцы поскакали в разных направлениях: Суассон, Валансьен, Мец, Труа. Среди эмиссаров Лафайета был и Ромеф, который выбрал Суассон. Однако на мосту Людовика XV (в настоящее время мост Согласия) он, единственный из всех курьеров, был задержан ремонтными рабочими, проявившими революционную бдительность. Вынужденный вернуться, Ромеф ознакомил депутатов с текстом приказа и потребовал у Учредительного собрания снабдить его пропуском для свободного передвижения по стране.
Только в 12.30 Ромеф в сопровождении двух депутатов оказался у заставы Сент-Мартен с декретом Учредительного собрания, уполномочивавшим представителей местных органов власти, Национальную гвардию и армию «предпринять все необходимые меры для того, чтобы остановить следствия похищения, воспрепятствовав продолжению пути и поставив обо всем в известность Учредительное собрание»[322]. Если верить представленным им позднее отчетам, из Клее адъютант Лафайета собирался направиться по дороге в Бурже. Но некий продавец овощей, а затем и кучер Пьер Леба, отвозивший в Клее двух камеристок, сообщили ему, что видели ночью большую карету, которая направлялась в сторону Шалона, – в ней могла быть королевская семья. Эти сведения якобы и позволили Ромефу избрать правильную дорогу. Кроме того, на заставе он узнал, что один из эмиссаров Учредительного собрания капитан Байон, командир 7-го батальона Национальной гвардии, поскакал в направлении Шалона в полдень, то есть за час до Ромефа, с одним из 15 экземпляров приказа Лафайета.
Погоня началась, хотя не вполне понятно, кто кого преследовал. Дело в том, что, как было достоверно установлено, источником информации о маршруте, избранном королем, никак не мог являться Пьер Леба. В это время он рассказывал национальным гвардейцам о своих вчерашних приключениях, но совсем в другом месте. В связи с этим ряд историков полагают, что последующая гонка Ромефа за Байоном имела целью изъять у последнего приказ Лафайета о задержании короля и заменить его декретом Учредительного собрания[323]. Версия, на наш взгляд, логичная, поскольку Лафайет был, конечно же, готов уступить сомнительную честь задержания королевской семьи депутатам.
Тем более в случае верности предположения о причастности командующего Национальной гвардией к попытке спасти если не Людовика XVI, то его семью. А о том, что оно не лишено оснований, свидетельствует обвинение, открыто брошенное Лафайету в лицо Дантоном вечером 21 июня на заседании якобинского клуба: бегство короля – результат «широкого заговора», участником которого был Лафайет. Обращают на себя внимание и настойчиво повторявшиеся Лафайетом –
