мнению, найдётся! И это лишь за то, что я помог деньгами еврею-скрипачу – благодаря покровительству принцессы и твоим ходатайствам. И за то, что нашёл жильё для двух профессоров-евреев, чтобы уберечь их от возможных погромов в еврейских местечках. Видишь, как… Я не хотел связываться с принцессой, боялся, что она, наоборот, наших студентов и профессоров-евреев сдаст.
– Да она же добрая!
– Добрая! Но ведь она связана с Германией и постоянно там бывает. Кто знает, что у неё в голове! Видишь, меня-то теперь смещают – и только за помощь евреям. К слову, помнишь, я говорил тебе о слухах, которые окружали эту историю? Что якобы Скрябин направил её к тебе? Может быть, он и решил подложить нам свинью?
– Скрябин? Не говори ерунды. Он не мог, я даже не хочу это слушать. Не переживай, я разберусь! Напишу принцессе, проведу расследование сам – всё будет хорошо, вот увидишь! Никто тебя не сместит.
Глава 43
Наташа громко всхлипнула и от этого проснулась. С полминуты она полежала испуганно, вытянув шею и беззвучно заглатывая открытым ртом воздух, словно плотвичка, выловленная из воды. Затем, приподняв голову, посмотрела на детей. Иринка, по-видимому, мёрзла: съёжилась, свернулась, как кот, который, когда ему зябко, прикрывает лапками мордочку. Скомканное одеяло съехало на пол, и Иринка обнимала себя за плечи, уткнув личико в угловатые коленки с синяками. Тельце её замкнулось в кольцо, и на белом поплине простыни стало казаться маленькой, высушенной солнцем сливовой косточкой на фоне белых, запятнанных лунными кляксами, листьев.
«Превращённый в отполированный течением реки камешек, наспех подхваченный и завёрнутый в лоскуток», – невольно подумала Наташа и, повернув голову, вгляделась в угол: Таня мирно сопела в своей кровати.
Сон был совершенно жуткий, и Наташа нерешительно, как маленькая, пошлёпала босыми ступнями в спальню мужа. Ей было и стыдно за то, что она хочет разбудить его из-за своего эгоистичного страха, но и не разбудить было совестно: казалось, что он должен, должен услышать этот сон! И непременно сейчас, иначе утром она его забудет! Сколько раз она ругала себя за лень сбросить остатки сна и зажечь хотя бы керосиновую лампу – записать увиденное, чтобы пересказать утром мужу! Но записанные сны на рассвете всё равно теряли свои оттенки и запахи – прямо как кувшинки, закрывающие створки на рассвете. Утром, без таинственного сумрака и одиноких теней эти сны уже не вызывали эмоций. То, что ночью пробуждало инфернальный страх, поутру выглядело глупостью. Восторг также виделся неоправданным и чересчур преувеличенным, и потому Наташа стряхнула с плеч пылинки сна и, поборов искушение повернуться на другой бок и снова уснуть, нащупала ногой под кроватью домашние туфли.
Портьеры в спальне Сергея были плотно задёрнуты – иногда он боялся лунного света, но Наташины глаза понемногу привыкли к темноте и стали различать смутные очертания предметов – белеющие на крышке рояля стопки нот, белеющие на письменном столе стопки писем… Кому он писал эти письма? Бесконечным общественным деятелям, музыкантам, меценатам, какому-то Затаевичу, чьи мазурки очень хвалил и просил писать ещё и ещё. Но Затаевич писал редко, постоянно находя отговорки. Может быть, у него действительно были причины? Как и у Серёжи, когда он писал мало: уставшая, недовольная жена, часто болеющие дети… И отсутствие денег, ради которых приходилось браться за то, что он не любил всей душой – играть на концертах. Наташа подошла к кровати и вгляделась в лицо мужа. Снова он спит тревожно: где-то под кожей на верхнем веке, у самого уголка глаза нервно пульсирует крохотная, маленькая мышца.
Ей он почти никогда не писал писем. И почти никогда не посвящал сочинений. Пресману – да, какому-то Затаевичу – да, а ей, собственной жене? «Не пой, красавица, при мне»? Разве это – о любви? Какую далёкую жизнь он вспоминает, когда она поёт? Черты какой ещё девы? Почему Серёжа выбрал именно этот текст для посвящения ей? Похоже на издевательство! Глинка тоже писал романс на эти стихи, только его можно понять: он должен был давать уроки вокала девушке, в которую был влюблён Пушкин. Наташе кто-то говорил об этом – кажется, Софья. Да, Глинку можно было понять, Пушкина – тоже. А Сергея? К слову, и девушку ту звали Анной – Анной Олениной. Значит ли это, что Серёжа посвятил ей, Наташе, романс, в котором он грустит, вспоминая о далёкой деве, которую звали Анна? Какая ещё Анна может быть? Конечно, та самая, которой он посвятил «О нет, молю, не уходи». Вот это – да, о любви. И не к ней, не к Наташе. И Первую симфонию он тоже посвятил Анне… Такую же несчастную, как и его любовь.
Наташа всегда была сдержанной, особенно на людях, но тут вдруг отчего-то защекотало в носу, и на неё неожиданно обрушилось, захлестнув с головой, отчаяние. Стараясь рыдать беззвучно, она пыталась вынырнуть из тёмной воды ночных страхов на поверхность, чтобы быстро сделать хотя бы один вдох до того, как снова накроет тягучей, зыбкой волной. Он так любит детей, он так заботится о ней, он всегда такой внимательный, добрый… Но разве не может быть человек добр и заботлив сам по себе, просто так, от природы? Разве это непременно должно означать любовь к ней? И разве не может она просить у жизни, чтобы и её любили – искренне, по-настоящему?
Она пробралась в потёмках к роялю и, взяв наугад из стопки самые верхние, скреплённые нитками, ноты, поставила их на пюпитр.
Нотный текст невозможно было рассмотреть, и, сев на краешек банкетки, Наташа потянулась к окну, чтобы хоть немного отдёрнуть портьеру. Лунные струи хлынули, как долгожданная влага из горлышка глиняного сосуда посреди выжженной пустыни. Как языки огня из горнила. Они зажгли белую страницу, и Наташа прочла: «Четырнадцать песен, opus 34». В жалкой надежде отыскать своё имя среди посвящений, Наташа исступлённо переворачивала страницы, пока не долистала до конца сборника. Последний номер посвящался[23] – грустная улыбка – Тоне Неждановой и неиронично назывался «Вокализ». Это название привлекло внимание Наташи: что же такого написал её муж в фортепианной пьесе с вокальным именем? Ведь вокализ – это певческое упражнение, распевка. Или он имел в виду песню без слов, как у Мендельсона? Она знала, Серёже нравится фа-диез-минорная, fis-moll [24].
Наташа обернулась и посмотрела на мужа.
– Ты спишь? – спросила она шёпотом, втайне от себя самой надеясь, что муж проснётся.
Он спал.
Посчитав еле различимые в темноте линейки, Наташа пружинисто нажала правую педаль и, сделав вдох на паузе, будто та
