и подразумевалась для вдоха, мягко взяла первый аккорд. Стеклянная терция.
Опять развернулась – спит.
Простое тоническое трезвучие – и без тоники, без первой ступени. По рукам – от локтей к плечам – пробежали мурашки: главный аккорд тональности – и без тоники, без самого первого, без основного тона… Как это похоже на её жизнь: у неё, кажется, есть всё, есть главное – но нет в этом главном тоники, основного тона нет! Того самого тона, на котором строится фундамент аккорда. Баса, от которого отсчитываются остальные звуки. Который держит их на себе – и даже в нотном письме держит: ведь именно к нему крепится палочка восьмой или четверти. Нет, вот на второй доле появилась и тоника – прозвучала и тут же перешла в седьмую ступень – так скоро, так неустойчиво, так зыбко и ветрено… Мелодия в верхнем голосе – одинокая, безнадёжная, как просьба о помощи. И тоже – неустойчивая, с опеваниями, с хождением вокруг да около, будто человек бредёт по хвойному лесу с закрытыми глазами, опутывая следами тёмные, обгоревшие после пожарища стволы, отводя рукой в сторону пожелтевшие хвойные ветки – там, где они ещё остались; там, где огненный дух, который несло ветром, опалил их со стороны севера – об этом говорил бы мох, но он не может сказать, потому что мох тоже сожжён.
Бредёт герой. Не потому бредёт, что не может найти дороги, а потому, что идти ему некуда – не знает, где можно найти то, что он ищет. А ищет он, пожалуй, прежний лес – живой, шумящий иголками, рассыпающий под ноги жёлтую пыльцу молодых шишек. Лес как человек. Был – и, казалось, всегда будет рядом – с надоедливым ворчанием горихвосток, со своим зелёным шумом. И вот однажды ты приходишь к нему на встречу, а опушки нет. Нет его невесомых, почти прозрачных волосков – пушкá, торчащего, как на головке одуванчика. Не пушистый он больше, а чёрный, сожжённый, как поле после войны. Убит, и некому взяться за его похороны, кроме тебя. И аккомпанемент – вроде и есть, но такой слабый, робкий, неуверенный – его обычно так и называют – поддерживающий. Но поддерживает ли он? Держит ли под руку? И каждый вопрос, каждое восклицание – восходящее движение вверх – остаётся или без ответа, или с отрицанием – с безучастным, пустым нисходящим ходом на терцию: «не знаю», «не так», «нельзя».
Мелодия перешла в бас. Это голоса земли поднялись кострищами ввысь, далёким колокольным звоном, это вырвались дожди, давно забытые с осени, ушедшие под землю, схоронившиеся под снегом. И снова – одинокие, пустые, безысходные, уже ничего не значащие, без толку повторяющиеся, молящие об одном и том же аккорды, как… у Шопена в ми-минорной прелюдии. Только у Шопена эти аккорды в низком регистре, а значит – полны, на них держится мелодия, а здесь – стеклянный потолок, о который нельзя, да и некому опереться… Просьбы, которых не слышат. Тихие слова, на которые не оборачиваются, как ни проси, как ни повторяй. Протянутые руки живых мертвецов, их надломленные костлявые кисти, их сухие ладони, которые уже ничего не ждут – и потому истлели ещё во время жизни, не дожидаясь смерти, ни во что уже не веря. Снова вверх, вверх тянется мелодия – и обрушивается вниз, не дождавшись поддержки. И финал: те же одинокие, разбитые терции – правда, уже с примой, с басом, который уже и не нужен, слишком поздно он появился, вступив в свои права.
– Ты меня не любишь, – вслух сказала Наташа, зажмурившись.
И он проснулся.
– Наташа! Ты что? Что с тобой? Ты почему сидишь у рояля? Почему меня не разбудила? Что случилось? Кто-то из девочек заболел? – Он откинул одеяло и, рывком поднявшись, сел у её босых, продрогших ступней, у кромки длинной ночной сорочки – прямо на паркет. От древесных пластинок шло тепло – они будто дышали силой леса, его жизнью, его энергией.
– Сон плохой приснился. – Отвернувшись, Наташа быстро вытерла рукавом глаза.
– Что за сон?
– Не знаю, говорить или нет. Он слишком страшный.
– Расскажи. Если расскажешь – не сбудется.
– Мне приснился провал твоих «Колоколов». Будто их, как и Первую симфонию, обругали. Будто даже самые близкие кричали, что это лишь безвкусные вопли и пустозвон талантливого пианиста, но не композитора. Будто их так возненавидели, что подписали бумагу – вроде той, что ты подписывал за свободу искусства, а в бумаге той было прошение к её высочеству принцессе Елене Саксен-Альтенбургской!
– О чём же её просили?
– Избавиться от всех колоколов, взорвать все храмы… И Скрябин, который почему-то был директором Русского музыкального общества, ездил в простой кибитке, как у наших крестьян в Ивановке, и отдавал приказы, а храмы рушились, рушились – пока не исчезли все до единого.
– Ну что ты, Наташа, будет тебе. – Он перекрестился. – Приснится же такое! И представить нельзя большей бесчеловечности, да и глупости, – чтобы храмы взрывали! Не может же у людей и вовсе не остаться ни веры, ни совести? Господи, сохрани тебя и меня от таких снов. Идём, укрою одеялом и посижу рядом, подержу за руку, покуда не уснёшь.
– Взорвали! И храм Христа Спасителя взорвали, и церковь Святых Флора и Лавра на Мясницкой, где отпевали Лёлю, и все монастырские постройки, и даже стену! А Скорбященский монастырь превратили в швейную артель для монахинь.
– Ну всё, всё, Наташа, перестань, это же просто сон! Мало ли что приснится. Несуразица и абсурд, чепуха. Никогда не будет такого! Ты всего-навсего переутомилась, и воспалённый мозг огрызается на твоё равнодушие по отношению к нему – вот и показывает свои страхи. А монастырь и церковь Флора и Лавра целы, и Лёлина могила тоже. Хочешь, вернёмся из Ивановки и сразу туда поедем?
– Нет! Кладбище при монастыре тоже перекопали, перетоптали – так, что и память о нём стёрлась, и не осталось у нашего Лёли могилы… И Ивановку, Серёжа, сожгли, сожгли – всё говорили, будто ты и там где-то в мансарде колокола прячешь!
– Ну что мне с тобой делать? Идём, осторожно, дай руку. Давай, аккуратно, вставай, та-ак…
– Серёжа, может, ты оставишь эти «Колокола»? Не к добру такой сон! К чему он может присниться?
– Ну, успокойся, успокойся, идём. Хочешь, самовар поставим – и развеется твой сон. Сегодня понедельник, сон пустой.
– Нет, ты за вчера считаешь. Вторник уже.
– Ну и пусть вторник. Глупости это. В сны люди верят от недостатка образования. Снится то, о чём думаешь.
– Я не думала о таком!
– Может, маленькой увидела ты где-то мимоходом старую разрушенную церковь. Уже
