долго чередовали, компрессы с мазями от гноя и кровопускание мне два месяца Антон Павлович делал, чистил кровь. А не почистить – зараза так и будет по организму гулять, и новые фурункулы вылезать начнут то здесь, то там.
– Страсть какая! Ты не рассказывала.
Наташа рассмеялась.
– Да и зачем такое рассказывать, приснится ещё. Так что кровопускание в помощь. И свёклы побольше есть, она кровь чистит.
– Скрябину нужно сказать. Знаешь, найти бы его. Он, кажется, снова с концертами разъезжает – со своими вселенскими шедеврами, наш пророк и мессия. Говорят, всем доказывает, будто он – последний величайший композитор. И сейчас пишет какую-то «Мистерию», которая должна вызвать мировой катаклизм и «сжечь вселенную в огне преображения».
– Папа, смотри, смотри, правда кушает! А как она кушает? Чем? У гусеницы разве есть ротик?
– А у неё хоботок скручивается и раскрывается, присмотрись.
– Ой, как здорово!
– Он хотя бы делает что-то актуальное, нужное для народа. А ты? Почему опять отказался от концерта? Тебя приглашают, а ты отказываешься! Гордыню тешишь?
Рахманинов в задумчивости повернул ручку самоварного крана, и к золотистому ободку блюдца побежали круги.
– И что за привычка ужасная – пить из блюдца!
Сергей молча посмотрел на неё.
– Так купцы пили, а для дворян это неприлично, Серёжа! Извини, конечно, что говорю, хотя… Говори не говори. Ты сидишь, молчишь, не споришь, делаешь всё по-своему, да ещё и прихлёбываешь. Не обижайся, но пусть лучше это скажу тебе я! Иначе ты будешь отхлёбывать так чай даже у самой принцессы, а она-то уж, разумеется, ничего не скажет. Что о тебе подумают люди? И дети вон пример берут.
– Папа, а она тоже чувствует вкусы? Раз ей нравится крапива и не нравится клён? Как гусеничка этот вкус чувствует? У неё же нет языка.
– У неё на передних лапках специальные ворсинки, представляешь! А на них – вкусовые рецепторы.
– Что?
– Такие специальные точечки, которые помогают распробовать вкус разных лакомств.
– Сергей! Боб, возьми Танюшу и идите в детскую. Вот-вот гроза начнётся.
– Мама-а-а! Гусеница ещё не доела-а!
– Возьмите её с собой. Ветер вон как задул, сейчас унесёт вашу гусеницу! Идите скорее.
Таня обиженно посмотрела на мать. Иринка – Боб – властно протянула ей руку.
– Идём.
Таня с надеждой посмотрела на папу.
– Идите, идите. Ничего. – Он дурашливо потрепал её по волосам. – Мы сейчас допьём чай и тоже пойдём в дом. Дождь и правда сейчас ка-ак хлынет! Надо бы мне найти Скрябина. Узнать, почему всё-таки он отказался тогда помогать её высочеству и почему предложил ей меня. Догадывался, что всё именно так и закончится?
– Я тебе про Фому, ты мне про Ерёму. Лучше скажи, почему ещё от одного концерта отказался. Нам деньги нужны, а ты отказываешься.
Дети ушли, и Наташа, выдохнув, оперлась локтями о стол.
– Не могу я, Наташа. Меня выводят из себя эти поезда и концерты! Только когда я сочиняю – я живу. А игра… Зачем мне ехать? Чтобы критики снова написали?
– Это же хорошо, что о тебе пишут критики.
– Это совсем не хорошо. – Он резко встал. – Они пишут «пианист Рахманинов», а слово «композитор» забывают напрочь! Не хочу я быть пианистом! Я хочу быть композитором.
– Ну вот, опять. А я тебе говорила. Вот и сейчас говорю: оставь «Колокола». Про них тоже скажут, что это народные мотивы и Чайковский. Ты слушаешь меня? Нет. Делаешь, как всегда, по-своему, упёртый!
– И что ты предлагаешь? Сжечь «Колокола»?
– Ну, не сжечь, – смягчилась она, – убрать, отложить до лучших времён. Что у нас сейчас происходит? Сплошные лозунги большевиков да сплетни о том, как и кто повесил Гапона, хотя прошло уже шесть лет! А ты – о колокольном звоне пишешь. Прости, пожалуйста, но нужно ведь и немного на землю спуститься. Не хочу тебя обижать, но кому сейчас такое нужно? Колокола какие-то, когда вся страна в лозунгах и рвётся к новой жизни! О рабочих нужно писать. О заводах. О техническом прогрессе. Что-то более современное. Даже Жюль Верн писал о дирижаблях и подводных лодках, а ты – о колоколах. Застрял в прошлом веке! Вон у того же Скрябина…
– Вот как! Теперь и ты говоришь, что Скрябин – новатор, а я – устаревший, никому не нужный представитель классических традиций Римского-Корсакова, Лядова и Петра Ильича!
– Ну а как, Серёжа? Ты же сам построил композицию «Колоколов» по принципу «Времён года» Петра Ильича. – Наташа скептически улыбнулась.
– Неправда! Это скорее «Зимний путь» Шуберта: от счастливого детства с его весёлыми забавами, через юность с её сомнениями, через солидный возраст с его разочарованиями и страхом смерти – к ней же.
– Всё равно у тебя получились четыре времени года: зима, весна, лето и осень. Только ты завуалировал их под возрастные вехи человеческой жизни.
– Я не консерватор! Я за то, чтобы музыка оставалась музыкой. Искусством! Красотой, а не нагромождением пустых воплей и хаосом звуков. Ничем! Эти «новаторы» не музыку пишут. Они соревнуются в своей глупости, изобретая шумелки и мучая рояль и оркестрантов немузыкальными погромами. Переплюнуть друг друга в странности, а не в музыке – что за чушь! Бах знал о музыке всё, а они что, придумали что-то лучше из того нового, что предлагают?
– Ты романтик, – вздохнула Наташа. – Мечтатель. А этот новый век, кажется, совсем не похож на эпоху Шумана. Даже страшно представить, что нас ждёт в следующем году. И тянется это, и тянется вот уже семь, нет, восемь лет.
– У меня нет намерения гнаться не пойми за чем только ради того, чтобы быть «современнее». Я искусству служу.
– Хорошо, но тогда не расстраивайся, когда тебе в очередной раз скажут, что это «чайковщина» и что твой стиль устарел. Ты пишешь, как писали в прошлом веке!
– И в чём же это проявляется?! Прости, но как ты можешь так говорить?
– А я, по-твоему, уже не музыкант?
– Музыкант.
– Вот именно! У меня вообще-то такой же диплом консерватории, как и у тебя! Ты, мне кажется, об этом забыл!
– Хорошо, прости. Я вспыхнул, и этого было достаточно для резких слов.
– …И как выпускница консерватории, я, между прочим, тоже умею разбирать произведения.
– Так! Интересно! И что же раскрывает твой анализ? Только то, что у меня всё сплошь «чайковщина»?
– Ещё и «бородинщина», и «мусоргщина», и «лядовщина».
– Ну, спасибо.
– А что? Жанр и стиль заупокойной, похоронной колыбельной – почти как в «Песнях и плясках смерти» Мусоргского. Нисходящее хроматическое движение похоже на то же, что в «Арии индийского гостя» в «Князе Игоре» Бородина, соло гобоя и кларнета напоминают темы Лядова в «Волшебном озере», а мрачные колокола во второй части
