полозьях-санях по крещенскому снегу, с отеческой добротой закрывая глаза на неизбежные грехи, ловко огибая их, как пни под невесомыми, добрыми сугробами, и умирая, и провожая в последний путь, уносясь вослед. Так нужно сочинить, чтобы перебор, как близкий друг, как кто-то самый родной, не оставлял душу одну в тот день, когда человек навсегда покидает землю. Так, чтобы он до последней минуты держал за руку, провожая, чтобы вёл за собой, поднимаясь над куполами и крышами к голубой пустоте, к непорочному цвету Богородицы, к тем же истокам, откуда пришёл, к той же праматери.[20]
Сергей опустил ноги с кровати – по полу сквозило холодком, и он, закрыв глаза, представил, как ступни касаются не паркета, а простого, дощатого, почти деревенского пола в доме, где жила бабушка. От него веяло неведомой древней силой, лесной энергией стволов, тянущихся из-под земли. В детстве маленький Серёжка частенько разглядывал его, силясь пересчитать в спиле деревянных пластинок древесные кольца. Но их не удавалось увидеть, и тогда он брал с бабушкиного стола нож для разрезания бумаги и принимался сам выцарапывать кольца на досках пола. Так у каждой доски появлялись свои кольца, и маленькому Серёже думалось, что каждая из них должна быть отдельным, самостоятельным деревом – берёзой, дубом, сосной, и теперь непременно нужно раскрасить каждую в свой цвет – ведь древесина разных пород различается по оттенкам. За неимением красок, он разводил извёстку, которую соскребал с печки, или кирпичную пыль, добытую там же, под слоем извёстки. И через полчаса пол превращался в разноцветную римскую мозаику – только это была не мозаика, а портреты деревьев с их судьбами-кольцами, выцарапанными и выдуманными самим Серёжей. Тогда, в детстве, старший брат Володя смеялся над его выдумками – а вот бабушка понимала.
Рахманинов нащупал ногой коробку с письмами, которую сам же задвинул под кровать. Наташа никогда не интересовалась ею и не трогала конверты, а впрочем, если бы даже и трогала – он всё равно ничего не скрывал: ко всему она относилась с пониманием – милый, добрый друг Наташа. Своей добротой и кротостью она напоминала ему бабушку или какого-нибудь святого мученика, в честь которого раскрашивали в красный стены храмов. И так же, как бабушка, Наташа порой сердилась и журила его.
На дне коробки, под пачками писем, перевязанных нитками от Наташиной пряжи и разложенных по фамилиям адресантов, хранилась папка «Мои дела», к которой Иринка коряво приписала простым карандашом: «неудачные». Получилось «Мои неудачные дела» – и это было правдой, он сам об этом постоянно говорил, вот Иринка и исправила название на более соответствующее. «Дельцом» Рахманинов не был, и все планы, касающиеся ведения тех или иных проектов, как правило, проваливались с громким треском.
Из-под вороха чеков, описей, доверенностей, соглашений и договоров Сергей выкопал несколько писем, обёрнутых коричневой бумагой для выпечки. Это были письма, на которые необходимо было ответить, но каждый раз он откладывал их на потом – так тянулось уже несколько месяцев.
Четыре были отправлены из Нахичевани. Писала, по-видимому, совсем юная девушка. Он читал её послания вскользь, игнорируя, как поклонниц, которые уже порядком надоели, подкарауливая то в экипажах, то в поездах. Но какое-то чувство – то ли показная галантность, то ли врождённая вежливость – не позволяло ему выбросить чужие откровения.
За окном накрапывал дождь и, как всегда перед рассветом, давили на грудную клетку земли тяжёлые сгустки сумрака, пробирающегося из ватной темноты.
Ему отчего-то вдруг снова захотелось перечитать эти письма. Вынув из конверта листы бумаги, аккуратно исписанные мелким почерком с двух сторон, Сергей пробежал глазами по строчкам. Чувствовалось, что их набросал человек, который любит писать. В бережном, отточенном слоге и в тщательно выбранных словах отражалась уверенная, независимая манера ведения разговора. Он никогда не видел эту девушку, не слышал о ней и не понимал, как она могла так чутко угадывать его мысли и страхи, как могла так лихо и бесцеремонно поучать и даже отчитывать за малейшие промахи – скажем, при выборе текстов для романсов и хоров. Она позволяла себе то, чего даже Наташа не позволяла – казалось, будто они с Серёжей росли вместе, раз она не боится его возмущения и продолжает чинно, из письма в письмо, восхищаться и одновременно поучать, хвалить и ругать, злить и радовать – почти как Турка Скалон.
Рахманинов перечитал второе письмо дважды. Третье – трижды. А четвёртое – только единожды, потому что испугался. Испугался, что если начнёт перечитывать, то так и просидит до утра и не сможет со свежей головой приступить к занятиям в девять. Подумал ещё раз – и всё же перечитал. Казалось, он уже так привык к этому почерку, что буквы стали превращаться в ноты – такие же пузатенькие, округлённые и… не пустые, не белые (как цвет стен Софийского собора), а заштрихованные, закрашенные чернилами чего-то томного и драматичного, неприкрыто-внутреннего, недоступного, невысказанного. Сам того не замечая, Сергей принялся отсчитывать добавочные линейки в высокой тесситуре, в которой располагались эти ноты, и досчитал до ноты ре. И сразу – ну совсем уж не к месту – пронеслась в голове излюбленная шутка Феди Шаляпина, которой тот награждал плохих вокалистов: «От до до ми извозчика найми».
А придумал Федя её, когда они вместе возвращались из Большого театра. Извозчиков всех разобрали, и, уже отчаявшись найти экипаж, они поймали на углу одного презабавного извозчика. Сейчас Сергей уже не помнил, отчего он показался им таким забавным. Разве что пресмешным оказался его вопрос. Помнится, извозчик довольно бесцеремонно спросил, кем они работают. Сергей промолчал, а Федя так и сказал: пою, мол. «Петь-то и я пою, а работаете вы, сударь, кем?»
Он невольно улыбнулся. Бумага была разлинована, и буквы заняли нужные места – каждая на своей линейке. Невольно промычал он под нос странную мелодию. В конце письма перед глазами сама по себе вытянулась жирная линия и две (вместо одной или трёх) точки, перестроившиеся вертикально в двоеточие и превратившиеся в репризу. И Сергей в бессилии снова перечитал коду[21] – с середины предыдущей страницы. Подумал. Прислушался: так тихо, будто никого в доме. Видно, крепко Наташа спит. Спят девочки. Только дождь, который напоминал ему о другой истории, о другом человеке, усилился и неистово просился внутрь комнаты с ветром, который подгоняли кроны деревьев, равнодушно вонзая в его прозрачные бока шпоры острых веток.
Рахманинов подошёл к столу, взял вечное перо и, стоя, склонившись над столом и совершенно позабыв о стуле, который был рядом, медленно и прилежно вывел: «Здравствуйте,
