Правильно Наташа на тебя жалуется! Ты неисправим.
– Я – неудачник. Что с меня ещё взять. Может, во мне и была изначально заложена сила, но этот росток прижали толстым, грубым пальцем, когда он рвался проявить весь свой потенциал, всю свою энергию. Грязным, нестриженым ногтем придавили прямо у основания в период весеннего роста.
– Снова ты о Первой симфонии… Все говорят, что ты талантлив, а ты продолжаешь гнобить себя.
Из приоткрытого окна повеяло неприятным влажным бризом. Утром он как будто слизывал языком все посторонние запахи и звуки со стороны реки, а сейчас, к вечеру, забирал их с собой в мутные бурые омуты, сметая листья, соскребая с камней мох, выдувая из окон случайные разговоры.
– Ладно. – Сергей провёл по столу стеклянной чернильницей, будто подводя итоговую черту. – Я приду завтра на отчётный концерт фортепианной кафедры. И перепишу всех. Хорошо?
Матвей внимательно вгляделся в его лицо.
– Если ты в последнее время вдохновляешься живописью и пишешь программные произведения, хорошо бы тебе взглянуть на картину Моисея Маймона.
– Что за картина?
– «Опять на Родине». Солдат-еврей, вернувшийся домой – в рванине, с костылём. А дома – убитые жена и дочь после погрома.
– Я же говорю, её высочество, наоборот, защитит их! И финансово в том числе. Горький тоже защищает евреев! Шаляпин! И мы с тобой!
Мотька издал странный горловой звук.
– В Белостоке был случай, давно уже, слышал?
– Это когда у женской гимназии собралась пьяная толпа?
– А, ты знаешь.
– Конечно. Гимназистки боялись выйти на улицу, и директор самолично выводил их.
– Русских выводил, Се. Евреек же он бросил на произвол судьбы, сказав, что с «жидовками не ходит»!
– Как его фамилия?
– Добровольский. Какая мерзкая сатира на фамилию, верно?
– А когда там же толпа направилась «резать коммерсантов» в коммерческом училище, полиция проигнорировала прошение о защите, заявив, что «для жидовской школы нет охраны».
– Да, Се! Да, чёрт бы их побрал! Не хочу я тебе позволять переписывать евреев. Сколько угодно можешь сообщать ей о талантливых учениках, но евреи…
– Не переживай, Мо. Я даю тебе слово. Её высочество делает это ради их же пользы. Ты не знаком с принцессой. Поверь, если бы ты сам убедился, сколько всего она сделала… Если бы познакомился лично! Да я вас и познакомлю. Непременно познакомлю. Тогда увидишь.
– Я… подумаю до завтра. А ты иди, иди, пожалуй. По вечерам ты ведь занимаешься корреспонденцией. Верно, тебе ещё немало писем необходимо написать… Всяким принцессам.
Глава 41
Он проснулся и, сжав руками смятую, сырую от влажной жары простыню, нервно вгляделся в темноту. Рядом никого не было: Наташа спала в комнате детей. Что Татьяна, что Боб – старшая Иринка – постоянно болели. Кроме того, Танюша время от времени приходила под утро к матери, потому как ей вот уже которую ночь снилась колдунья с почерневшим самоваром. Из этого самовара колдунья наливала горький чай, подсыпáла в него соль, тыквенные семечки – и заставляла пить. Колдунья была не старой, а наоборот, молодой – и это было почему-то ещё страшнее. С насмешливой ухмылкой, неодобрительно морща смуглый армянский нос, она смеялась, глядя в испуганное лицо Иринки. Это повторялось из ночи в ночь, и девочка, каждый раз спотыкаясь о разбросанные на полу игрушки и врезаясь в стоя´щее у прохода кресло для чтения, пробиралась на ощупь в комнату матери.
Наташе тоже в последнее время часто снились страшные сны. С детьми ей было спокойнее: когда рядом есть кого защищать, когда подле, с закрытыми глазами, открытые всяким снам, находятся те, кому страшнее, чем тебе, – это позволяет забыть о своём испуге, чтобы думать о других.
Рахманинов выдохнул. В детстве, когда страшные сны снились чаще, ему тоже хотелось прийти к матери – почувствовать, что кто-то готов защитить, обнять, а не равнодушно и обесценивающе усмехнуться: «Глупости какие, это просто сон! Иди и ложись в постель. Засыпай смело, сны не повторяются!» Впрочем, мама, пожалуй, так не сказала бы, но всё же он не помнил, чтобы она хоть раз утешала его или тем более позволила бы остаться в своей комнате до утра – даже в кресле или на полу. Другое дело бабушка! Бабушка сказала бы: «Не бойся! Я всегда буду рядом, с тобой ничего не случится!» Он забрался бы к ней на руки, она обложила бы его высокими, туго набитыми подушками и покачивала бы, баюкая, как тряпичную куклу с глазами из разных пуговиц, и мычала бы под нос колыбельную про серых котов, которые пришли из-за моря и принесли сон да дрёму.
Дурацкие сны! Может быть, он и не вспоминал бы прошлое, если бы не они! Там, в детстве, у бабушки, единственной его обязанностью было играть гостям. Впрочем, это и игрой назвать было трудно: он халтурил и даже ничего не учил – просто импровизировал, с умным видом выдавая свои импровизации за сочинения великих композиторов. Можно было по полчаса наигрывать печальные секвенции в квартово-квинтовом круге и, еле сдерживая улыбку, уверенно называть это вальсами Генделя или Пёрселла – и плевать, что никто из бабушкиных гостей не понимал, как смешно это выглядит, ведь ни Гендель, ни Пёрселл никогда не писали вальсов.
Зато однажды, когда он сыграл фрагмент из музыки для балета Моцарта, бабушкин сосед, господин Вильяминов, со знающим видом отчитал его, что врать нехорошо, ведь «и ребёнку известно, что Моцарт не сочинял балетов». Серёжа тогда вежливо выслушал его проповедь, а потом уверенно (правда, тихо и невнятно) сказал: «Извините, Пётр Алексеевич, но балеты Моцарт всё же писал». Господин Вильяминов с укором посмотрел на него – так, будто Серёжа отобрал у него игрушечную лошадку на палке или ярко-красное леденцовое яблоко, – и перестал приходить к бабушке на Рождество.
Бабушка любила бродить пешком и с удовольствием водила внука по окрестностям Новгорода, показывая старинные монастыри и храмы. Они были одновременно и похожи друг на друга, и такие разные: с толстенными стенами, выбеленными свежей краской, с высокими арочными сводами, с перекрестьями массивных решёток и крохотными окошками, у которых, как Серёже казалось, томились смиренные монахини. Невидимые, монахини печально глядели, как испаряется в полуденном мареве горизонт, растворяясь в слепящей глаза зелени и васильковости, подёрнутой белёсой плёнкой облаков. Глядели и думали о чём-то своём. Думали и глядели.
– Бабушка, почему решётки куют крест-накрест, будто лапти плетут? – спросил он как-то.
– Это чтобы прихожане не забывали, как крестное знамение накладывать.
– А почему храмы в Новгороде все белые? Это чтобы на солнце ярко светились и чтобы видно было их издалека?
