изумлении вытаращился на Матвея.
– Я никому не рассказывал, откуда ты знаешь?
– Вот видишь, ты даже не помнишь, что рассказывал, а что нет. Говоришь вслух сам с собой, люди это слышат, в том числе и принцесса может знать больше, чем ты озвучивал.
– Послушай, Моть, – Рахманинов устало посмотрел на него, – ты говоришь как Лёлька!
– Я понимаю, – Матвей грустно посмотрел сквозь него, – ты не хочешь слышать голос здравого смысла. Ты не опасаешься, да что там, ты ничего не боишься! Скоро начнутся твои гастроли по Америке, и в своих мыслях ты больше озабочен раскладыванием галстуков и бабочек по карманам саквояжа.
– Да уж, что неутешительно, так это то, что в Америку я всё-таки еду, чёрт бы её побрал! Даже от секретаря бы отказался, лишь бы туда не ехать, – до того не хочется! Может, разве что после Америки автомобиль куплю – тогда ещё ничего. У меня и впрямь нет сил с тобой спорить. В последнее время, даже идя по тротуару, я слышу разговоры о беспорядках, о стачках, о погромах. Доктор запретил переживать – по любому поводу у меня отнимаются руки, а лицо перекашивает судорога. Я закрываю глаза – даже когда играю на сцене. Да, просто закрываю глаза – и вижу всё это, и начинаю дрожать. У меня тут же потеют руки, и я, как Наташа, каждый раз боюсь, что в быстрых пассажах промахнусь мимо чёрных клавиш. Иногда мне хочется упасть замертво прямо на сцене. А иногда кажется, что я уже мёртв, и сцена – это и есть моё кладбище. Как ты сказал, тот самый остров. Остров мёртвых, как на полотне Бёклина. И рояль – чёрный кипарис, и его крышка – чёрное крыло. Чёрное крыло ночи-смерти, которая несёт к этому острову, как южный ветер. И пахнет горькой полынью, и сумрачной пихтой, и терпким тимьяном. Впрочем, нет, крышка рояля – не крыло. Это острая верхушка кипариса над моей могилой. И рояль, как чёрный камень, вдавливает меня в землю, не позволяя подняться. И я играю, играю – это и есть мой крик в попытках выбраться.
– Ты сходишь с ума, Се. Просто сходишь с ума, – покачал головой Матвей.
– А тебе нравится Бёклин? Между прочим, у Макса Регера есть четыре симфонические поэмы: он написал их под впечатлением от живописи Бёклина. Знаешь, мне тоже близки его работы. Я, пожалуй, напишу программную прелюдию на ещё одну его картину. Что ты думаешь о «Возвращении»? Возьму самую трагическую тональность – си минор. Чтобы траур получился мрачным, густым и безысходным, но при этом светлым и возвышенным, как в мессе Баха! И, кроме того, обрисую баховский же крест. Помнишь, как он крест в Мессе си минор нотами зашифровал? В моём музыкальном моменте си минор тоже, кажется, хорошо себя проявил: достаточно трагично и траурно, правда ведь? – Он не дождался ответа и продолжил: – Я засыпаю, обдумываю финал, а ко мне бесшумно подступают мёртвые и живые, которые страшнее мёртвых. Иногда они поджидают меня, а иногда я сам возвращаюсь домой и вижу Наташу, Танечку, Иринку убитыми, будто и мы стали жертвами погромов, хоть и не евреи. Не надо мне об этом, пожалуйста, говорить! А между прочим, чего им дались эти евреи!
– Среди моих знакомых нет ни одного еврея, который валялся бы пьяным под лавкой или выкрикивал непристойности проходящим мимо девушкам. Все в основном образованные. И самые известные скрипачи – посмотри вон – сплошь евреи. А те, кто не смог получить образования, – их от книг не оторвать. Да, ремесленники, лавочники. Но столько, сколько они читают, мне не перечитать за всю жизнь, – ответил Матвей.
– Слушай, а ты видел вообще эту работу Бёклина?
– «Остров Мёртвых»?
– Да нет же, «Возвращение»!
– Нет.
– Вот, и даже не перебьёшь, не спросишь!
– Ты и без того слишком увлёкся, кажется.
– Нет, нет! Послушай! Сидит спиной к смотрящему некий рыцарь в красном. Цвет войны и крови и фатальной страсти… И не видно его лица – Бёклин показал нам лишь его лысину, как символ опыта, и страданий, и возраста, за годы которого испытано слишком много. Нет на нём даже шляпы, понимаешь! Лысина… Уже это о многом говорит. Потерял ли он со шляпой своё достоинство и гордость? Или красоту своей души? Думать можно сколько угодно. Шляпа чёрная. Впрочем, может быть, он снял её, как перед входом в храм? Или снял у тела убиенного, находясь в трауре? И вот, с непокрытой головой, смотрит он в тёмные сплетения ветвей, за которыми в сумраке стоит далёкий дом со светящимся окошком – и горит оно вовсе не добрым огнём тёплого, уютного очага. Горит оно пламенем пожара, разгоревшегося и сжигающего остатки (или даже останки!) воспоминаний о доме, о прошлом, о днях, которых не вернуть. Сидит этот печальный господин на каменных плитах, почти надгробных, на бортике искусственного водоёма. За его спиной нетронутая гладь – ни всплеска, ни кругов на воде, ни ряби, и отражается в ней мрамор неба, такой же тёмный, как на надгробных плитах, и вся фигура его – как отражение на могильном камне… Только разве что повёрнут спиной. А почему он повёрнут спиной, Матвей?
– Слушай, перестань, пожалуйста! Хватит тебе смертей.
– Нет, почему, скажи?
Мотька пожал плечами.
– Смотрит он на этот дом – и протягивает руку. Будто он на границе между мирами. С одной стороны, мёртвым кажется дом – он пылает, он в сумраке деревьев. Он – как наши революции и убитые, измученные люди, сожжённые в огне этого дома там, за окном. А с другой – хоть он и в светлой зоне картины, но воспринимается как призрак. Свет этот какой-то призрачный. Несуществующий, лунный.
– Се! – Матвей остановил его, положив руку на плечо.
– Обязательно напишу такую прелюдию. Если даже не в этом году, то в следующем. А ещё, знаешь, мне кажется… ну… есть некоторое предчувствие, будто это кто-то из нас. Ты или, может быть, даже я. Сидит и смотрит на сгорающее прошлое. На родной, милый дом – за решёткой тёмных ветвей, куда не пройти. На пылающий огонь в окне, и из-за этого огня нет туда возврата. Это как наши революции. А за спиной – водоём, как бездонный колодец – и хоть топись, ведь это так просто. Просто опрокинуться назад, навзничь упасть, в воду. И шляпа уже снята. Зачем жизнь, если нельзя вернуться?
– Что за чушь тебе лезет в голову! Надумал себе, как обычно. У тебя снова припадок – и всё потому, что ты не соблюдаешь лечение, которые прописывает Даль.
