Разве не тяжело священнослужителям их постоянно белить? Не легче ли просто кирпичными оставлять?
– А это, родной мой Серёженька, для того, чтобы цвет рассказывал, в честь кого возвели тот или иной храм. Белые стены – это нерукотворный Фаворский свет. Значит, собор возвели в честь Преображения или Вознесения Господня.
– А красные?
– Красные – это кровь, они посвящены мученикам.
– А жёлтые?
– Жёлтые – значит, храм носит имя одного из святителей.
– А голубые и зелёные бывают?
– Бывают! Ещё как! Голубые стены – стало быть, храм возвели во славу Пресвятой Богородицы, непорочной Девы, а зелёные – во славу монахов, которые усердно служили Господу и почти уподобились ему в своей доброте, самоотверженности и святости. Да чего уж там – даже фиолетовые храмы бывают!
– Ой! А фиолетовые что означают?
– Фиолетовый – это смешение красного и синего. В этом цвете как будто встречаются начало и конец радуги. Фиолетовый напоминает о муках Господа на кресте, указывая на соединение земного и небесного.
Любимым Серёжиным храмом стал светлый Софийский собор с огромными куполами-луковками разных оттенков – и золотыми, и серебряными сразу. Ему нравилось слушать, как сумрачно и затаённо поёт на клиросе церковный хор. Как его голоса сходят сверху вниз, на землю, будто сам Господь, а затем снова поднимаются вверх, словно из-под земли, как первые цветы, как Святой Дух и, заполняя обволакивая пространство глубоким, пробирающим до дрожи звуком, словно мерцающим светом храмовых свечей, уходят ввысь, под расписной свод, с которого всегда, в каждом соборе, сочувственно и чуточку беспомощно смотрит на людей Иисус Христос.
– Бабушка, а купола почему разноцветные?
– Купола тоже рассказывают о том, кому собор посвящён. Золотые – во славу Господа. Как храм Христа Спасителя в Москве. А иногда – во славу двунадесятых праздников. Золотые, между прочим, внучек, только в православных храмах и бывают. Право-славие. Вот главы золотом-то и славят. А бывают и другие: и синие, и зелёные, и даже чёрные.
– Чёрные, наверное, что-то страшное означают? Тоже смерть на кресте? – с замиранием в голосе спрашивал Серёжа и опасливо прижимался к бабушке, потому что уже приближались сумерки, и по влажной земле вдоль кладбищенской ограды ползли, может быть, затаившие что-нибудь недоброе тени.
– Нет, дитятко. Чёрный – это цвет смирения, скромности. Как риза у монахов. Вот чёрные главы и стали символом монашества. В монастырях такие можно встретить.
– Ты же говорила, зелёные стены – в честь монахов?
– То стены. А это главы. Зелёные главы вот – это во имя Троицы. Между прочим, оттого и куполов частенько именно три.
И, зажмурившись, Серёжа крепко держался за бабушкину руку и воображал, будто статные, величественные соборы и крохотные, почти игрушечные деревенские церквушки сами беззвучно нашёптывают ему сказки-сказания о житиях-бытиях малознакомых святых и замученных жестокими людьми монахов.
Ещё больше, пожалуй, Серёже нравилось слушать благовест или трезвон – особенно при чтении Евангелия на литургию в первый день Пасхи. В этот день казалось, будто отзвуки колоколов проникали прямо в тело и резонировали где-то внутри, в полых костях. Они сходили на землю, окутывая её, заворачивая в свои еле улавливаемые ухом четвертитоны, подобно голосам храмовых певчих с клироса, только с ещё более значительной высоты. Колокола ведь и так высоко, зачем же звуку лететь ещё выше, к кому? Выше только Бог – а ему человеческие колокола без надобности. Он и так целыми днями принимает молитвы. Потому звон и устремлялся к земле, к простым земным людям, и, уходя под землю, басил отголосками, растворялся обертонами, наполняя почву и грунтовые воды, питая всё живое и мёртвое – деревья, травы и даже, пожалуй, кости мертвецов.
Нужно непременно написать что-нибудь похожее на колокольные перезвоны! Правда, он уже написал Второй концерт, который тоже начинается с колоколов, но это другое. В том перезвоне живут одинокие человеческие души, которые не понимают друг друга, но так жаждут, чтобы понимали их. И только в снах они возвращаются туда, куда возвращается он сам – где тает снег, где блестит река, где нет смерти, где тёплые руки ставят на стол старенькую вазу со сколом у серебристого ободка, с еле заметной, почти невидимой трещинкой, похожей на седой бабушкин волос, и в вазе – пьют талую воду нарезанные ветки с нежной коричневой кожицей и лоснятся на солнце смешные серые заячьи хвостики вербы перед Праздником…
Вот и приснилось, как они с бабушкой в последний раз перед отъездом к Звереву зашли в белоснежный, светящийся на солнце Софийский собор. Как отстояли службу, после которой она отвезла Серёжу на станцию, а потом… Потом жизнь с бабушкой – такая тихая, простая, безыскусная – прервалась навсегда. Нет, конечно, он ездил к ней и в восемьдесят шестом, и в восемьдесят седьмом, и в восемьдесят девятом тоже, но затем приходилось навещать всё реже и реже, и наконец… Сколько в той жизни было тепла – совсем домашнего, бесхитростного! И сравнить-то такое тепло теперь не с чем. Это как протягивать руку к лукошку-гнезду курятника, просовывая её под завесь из грубого брезента или парусины. И лукошко-то не лукошко, а старая высокая кастрюля без крышки, внутри которой утрамбовано куриными лапами сено с тёплой ямкой внутри. А там – тёпленькое, свеженькое, перепачканное яичко, со скорлупой такого же цвета, как пёрышки наседки, которая его снесла. Рыжее – значит, курочка коричневая. Белое – значит, белая.
Нет, он непременно напишет что-нибудь программное, чтобы… да хотя бы просто воспеть колокольный звон! Пожалуй, можно будет так и назвать произведение – «Колокола»! Прекрасно! А что в этом плохого! Вот так – в лоб, прямолинейно, открыто, без надуманностей, без загадок. И пусть это будет что-нибудь такое же масштабное, соответствующее их звуку! Их величию. Чтобы показать размах, чтобы колокольный звон проникал в зал и пронизывал его колебаниями своих звуковых волн насквозь, отскакивая от стен, как рикошетит звук от полых чаш колоколов. Нужно задействовать как можно больше исполнителей, чтобы передать бесконечное множество обертонов и призвуков, тембров и регистров. Пусть будет и оркестр, и хор, и солисты – чтобы зазвучали все регистры, чтобы загудели, резонируя, все тесситуры: от фа большой октавы до ми третьей! И солисты пусть будут – не привычные сопрано и баритон – высокий женский и довольно низкий мужской, а наоборот, как у Бородина в «Князе Игоре»: высокий мужской и низкий женский – тенор и альт, меццо-сопрано!
И сюжет тоже нужен программный… Так, чтобы этот колокольный звон наполнял собою всю человеческую жизнь от начала и до конца. Рождался с нею, принимая веру, радовался каждому причастию, несясь через судьбу как на
