Хрущев протер одно, почти прозрачное яблочко носовым платком и надкусил.
— Замечательное! Прямо мед!
Осмотревшись, он подобрал другое, тоже обтер и протянул жене.
— На-ка, попробуй!
Нина Петровна откусила.
— Разве не мед? — улыбался Никита Сергеевич.
— Мед, но лучше с дерева рвать.
Хрущев набрал с десяток крупных яблок и выложил на край дорожки.
— На обратном пути заберем, сок сделаем. У нас давилка есть?
— Есть.
— Жалко, что столько добра пропадает. Надо ребятам с охраны сказать, пусть берут.
— Да они и так за яблоками сюда приходят, — рассмеялась Нина Петровна. — Ты что, думаешь, мы им запрещаем?
— Ничего я не думаю, просто яблоки жалко. Из яблок и варенье замечательное получится, и сок, а если высушить, на компот пойдут. Никак не научимся ко всему по-хозяйски относиться! — расстраивался Никита Сергеевич.
На небе вспыхнули первые звезды. Супруги повернули к реке. Воздух звенел кузнечиками, мошками, где-то вдалеке гулко отозвалась кукушка.
— Кукует! — прислушался Никита Сергеевич.
— Раз, два, три, четыре, пять, шесть… — стала считать «ку-ку» Нина Петровна.
— Не считай, — остановил муж, — что на роду написано, то и случится, никакая кукушка не исправит. Давай лучше вечер слушать. Чуешь, какая благодать?
Было чудесно. Повсюду звенела чуткая девственная тишина Подмосковья. Пара не торопясь спустилась к реке. У мостков, в мелкой, поросшей камышами заводи, покоилась одинокая лодка.
— Наша? — спросил Никита Сергеевич.
— А чья? — удивилась жена.
Он толкнул лодочку ногой. По воде побежала рябь.
— Давай уплывем, Ниночка, далеко-далеко, на край света! — с придыханием проговорил Никита Сергеевич, и смело шагнул вперед. Под его грузным весом суденышко заходило ходуном и накренилось, но Хрущев удержал равновесие.
— Иди ко мне! — позвал он жену.
Женщина заторопилась к мужу. Лодку сильно качнуло.
— Испугалась? — Никита Сергеевич бережно поддерживал любимую, пока она устраивалась на корме, сам же уселся посередке. Так они и сидели друг против друга, продолжая держаться за руки.
— Хорошо как! — сказала Нина Петровна и прислушалась.
Тысячи ночных звуков — голоса птиц, насекомых, плеск реки, шум деревьев и шелест трав, смешиваясь с запахами уходящего лета, завораживали.
— Сказочно! — прошептал супруг.
— Смотри, звезды на небе яркие-яркие, а луна какая!
Никита Сергеевич, прищурившись, посмотрел на небо.
— Глаза уже не те, Нинуля, но луну отлично вижу! — вдыхая сочный воздух заливных лугов, проговорил муж и начал читать стихи:
Скользнула в облаках Луна,
Волшебница ночная.
Я понимаю — жизнь грешна,
Она — живая.
А ты, владычица теней,
Хозяйка ночи,
Не понимаешь прелесть дней
И не захочешь
Иметь во власти синий свет —
Улыбку утра,
И не считаешь, сколько бед
Сокрыто в сутках.
Тебе, избранница теней,
Снов пестрых фея,
Известны чаянья людей,
Ты всех мудрее,
Обходишь небо, не спеша,
Тоской блистая.
Я догадался про тебя —
Ты — неживая!
— А жизнь — живая, — улыбнулась женщина.
— Да, живая, — подтвердил Никита Сергеевич. — Живая жизнь, звонкая, прекрасная. А мы это чудо топчем, деремся, завидуем, предаем друг друга! Неужели так в мире установлено? Надо ли все это насилие? Кому? Зачем? Я, Нина, думаю, как людям помочь, как лучше сделать? Помогаю, чем могу, искренне, бескорыстно, но потом часто огорчаюсь — многие портятся, испытаний не выдерживают, мельчают. Не все, конечно, далеко не все, но многие, — вполголоса добавил он. — Страшно за них, несчастных, запутанных в человеческих страстях. Как их перевоспитать?
— Как ты их перевоспитаешь, Никита? — вздохнула жена.
— Сразу не перевоспитаешь, а постепенно можно. Очень устали люди от горя, натерпелись, измучили их ломовая работа, недоедание, нищета, страх. А как человек голову приподнял, из темной ямы выбрался, огляделся, приосанился, так уже о себе мнения сложить не может. Добро и зло в человеческом сердце рядом поселились, и, если верит человек в добро, живет добром, тогда добро в сердце побеждает, а если нет — мрак кромешный! За пазухой у людей зла хватает. Почему в человеческом сознании мерзости-пакости заводятся и людское вытравляют? За добро очень бороться приходится, — говорил Никита Сергеевич. — Мы в отношениях мало стесняемся. К сожалению, поход к добру часто через зло лежит, — грустно заключил он. — Вот и у меня тоже.
— Нет, Никита, у тебя сердце доброе!
— Сердце доброе, а мысли злые! Нельзя мне быть добрым, Ниночка, съедят, растерзают.
— Нет, Никитушка, у тебя добра хватит, ты мужайся, со злом борись. Умей прощать, и тебе простится!
— Ох, Ниночка, как тяжело, как тяжко на сердце, моя родненькая!
На улице стало совсем темно, только где-то далеко-далеко, у самого горизонта, тонюсенькой полоской обозначался багровый след заката.
— Село солнышко, — огорчилась Нина Петровна.
— Се-ло! — протянул Никита Сергеевич. — Давай, милая, выбираться.
Очень осторожно, стараясь как можно меньше раскачивать суденышко, он переступил на мосток и протянул жене руку.
Нина Петровна легко, как девочка, спрыгнула на берег.
— Вот какие мы с тобой отважные!
— Нечего сказать, отважные! — рассмеялась Нина Петровна, — лягушек и комаров распугали. Пошли домой!
— Пошли.
Дорожку освещали редкие фонари. В их робком блеске идти было таинственно. Разросшиеся кусты иногда почти полностью закрывали расплывчатый свет, но его блеклые пятна так или иначе пробиралось под ноги указывая направление.
«Ку-ку, ку-ку, ку-ку», — опять закуковала кукушка…
— Илюша как? — спросил Никита Сергеевич.
— Постоянно со щенятами возится, любит зверей.
— Вот умница! — умилился отец. — Знаешь что, давай сводим детей в Уголок Дурова? Пусть зверям порадуются.
— А ты с нами пойдешь? — взглянула на мужа Нина Петровна.
— Обязательно!
Никита обнял свою Нину, и они в обнимку поднялись на крыльцо.
Леонид Ильич Брежнев поднялся к себе в квартиру. В помещении было душно, все окна наглухо закупорены.
— Надо свежего воздуха глотнуть! — раскрывая окно за окном, приговаривал Леонид Ильич. Он так и жил один, ни жена, ни сын, ни дочь в Москву не приехали. Правда, сын к десятому обещал быть, а Виктория сидела в Днепропетровске, дожидаясь Галю, дочь завалила экзамен по физике и сейчас готовилась его пересдавать. В ближайшее время и супруга обещала явиться.
— Еще неизвестно, надолго ли я в Москве, — невесело вздохнул Брежнев.
Сегодня в Министерстве Вооруженных Сил собирали начальников, Жуков поставил вопрос о кардинальном перевооружении армии, именно об этом должен был пойти разговор, но Брежнева на совещание не позвали.
«Мне не идти?» — обреченно спросил он помощника начальника Главного политического управления.
«В списке вас нет!» — холодно ответил тот бывшему Секретарю Центрального Комитета.
«А если я без списка приду?»
«Не стоит!» — безапелляционно проговорил полковник.
«Пропадите вы здесь пропадом!» — выругался генерал и, не дожидаясь шести часов, уехал домой.
Не доехав квартал до дома, велел остановить «ЗИМ» возле магазина. Как-то по-стариковски, охая, медленно двигаясь, хотя был далеко не стар, выбрался из машины и направился в гастроном. К прилавку стояла очередь. Леонид Ильич встал в конце. Очередь была небольшая, перед ним оказалось всего четыре человека. Дедушка, стоящий впереди, приглашая военного рукой, хотел пропустить генерала вперед, посторонился, освобождая место:
«Проходи, товарищ, генерал!»
«Спасибо, отец, я не тороплюсь!» — ответил военный и доброжелательно похлопал старичка по плечу.
Старикашка был польщен. Наконец Леонид Ильич оказался у прилавка. Он попросил банку бычков в томате, банку крабов, крабами была заставлена вся огромная магазинная витрина и батон хлеба.
«Сумки нет, может, завернете во что?» — попросил продавщицу военный.
Продавщица оторвала от грязного цвета рулона солидный кусок бумаги, и ловко завернула покупки:
«Пожалуйста!»
На улице, махнув водителю, чтобы тот уезжал, Брежнев направился к дому.
— Напиться, что ли? Куда бежать, к кому проситься? Сяду на лавку и напьюсь!
Зазвонила вертушка.
— Никита? — прозвучал в трубке знакомый голос.
— Да, Николай Александрович, внимательно тебя слушаю!
— Еще один американский самолет завалили! — радостно сообщил Булганин.
— Так им, сукам! — обрадовался Хрущев.
— Может, Вершинина отметим? — предложил министр Вооруженных Сил.
