неделю дал попробовать, а увидев результат, стал предпочитать его своим сыновьям.
– У тебя золотые руки, мейне либе Гирш, и замечательная голова! Бог создал тебя сапожником! – не уставал повторять Пауль.
Через две недели он пригласил Гирша пообедать вместе с ним. До сих пор Гирш довольствовался Марусиными бутербродами, которые по утрам находил на крыльце своего флигеля. Он уплетал их прямо у верстака, запивая горячим чаем, пока Пауль с сыновьями солидно трапезничали за столом, накрытым в соседней комнате.
Наверное, кого-нибудь такое разделение могло обидеть, но Гиршу было совершенно все равно. Он не собирался сближаться с семейством Булота, их привычки и отношение к другим людям его не интересовали.
«Как есть, так есть», – думал Гирш. Ему надо было просидеть в этом магазине еще две недели, выучить то, что осталось выучить, и навсегда распроститься с мемельским сапожником.
Посередине стола, накрытого чистой скатертью, стоял продолговатый чугунок с массивной крышкой. На большой коричневой тарелке возвышался изрядный шмат розового сала, нарезанный ломтями хлеб громоздился на овальном блюде. По краю стола были аккуратно расставлены четыре тарелки из белого фаянса, возле каждой лежали нож и вилка.
– Прошу к столу, – любезно произнес Пауль.
Когда Гирш и два сына сапожника уселись, тот снял крышку с чугунка и принялся накладывать на тарелки что-то похожее на разваренную картошку. Заметив удивленный взгляд Гирша, Пауль пояснил:
– Это диджкукуляй, наше национальное блюдо. Клецки с мясным фаршем по-вашему.
– Первый раз в жизни буду есть немецкое блюдо. – Гирш попытался быть любезным, но угодил в лужу.
– Это литовский еда, – буркнул Пауль.
– А вы разве не немец из Мемеля? – удивился Гирш.
– Я из Мемеля, это верно, – ответил Пауль, продолжая накладывать клецки. – Но литовец. Мое настоящее имя – Повилас. А Мемель, хоть сейчас и принадлежит Пруссии, чтоб ты знал, – Пауль поставил тарелку на стол и назидательно поднял верх указательный палец, – это исконно литовский город Клайпеда.
Гирш промолчал. Он ничего не знал о Мемеле и, честно говоря, знать не хотел. Гордые нотки в голосе Пауля его почти рассмешили.
– А почему вы из Мемеля уехали? – спросил он, принимая из рук Пауля тарелку с дымящимися клецками. – Чем плохо в Германии было?
– Домой захотел. Я же литовец все-таки. Чтобы вокруг на родном языке говорили.
– А в Одессе как оказались?
– Не смог в Каунасе прижиться. Все раздражало. Серо, тускло, провинциально. Не то что Мемель, совсем не то.
– Так почему не вернулись в Мемель?
– Куда? С поджатый хвост? Нет, лучше в Одессу. В портовый город другой воздух, другие люди, другой возможность делать дело.
Диджкукуляй на вкус Гирша оказались слишком жирными, но все-таки вкуснее бутербродов. А вот прикоснуться к салу он так и не смог: не из-за религиозных причин – о них он и думать забыл, – а в силу непонятно откуда идущего отвращения. С того дня и до самого завершения учебы Гирш обедал вместе с мемельским литовцем и его сыновьями.
После первого обеда Пауль отвел Гирша в заднюю комнату и указал на верстак рядом с верстаками его сыновей.
– Первую неделю будешь только смотреть, а потом попробуешь сам.
На то, чтобы понять, как по колодке шьют туфельки, Гиршу хватило одного дня. Еще один день он молчал из вежливости, еще и еще раз следя за неспешными движениями рук сыновей Пауля. Работали они хорошо, аккуратно, тщательно проходя детали. Но вот жизни, огня, веселой ловкости им откровенно не хватало.
На третий день Гирш попросил Пауля дать ему колодку. Тот с сомнением покачал головой.
– Не рано?
– В самый раз.
– Ладно, попробуй.
И Гирш попробовал. Нож, молоток, шило, дратва, куски кожи летали в его руках, словно у фокусника. Братья отложили работу и смотрели на Гирша, как зачарованные. Тот искоса поглядывал на них, повторяя про себя слова, вбитые ему в голову потомственным сапожником реб Залменом:
– Тот, кто умеет работать, работает быстро.
Через три часа туфельки были готовы. Пауль поставил рядом пару, которую стачали его сыновья, и пару Гирша. На первый взгляд они мало отличались друг от друга. Но только на первый и неопытный взгляд. Пауль сразу заметил разницу. Сделанные по одной и той же колодке, из тех же самых материалов, туфельки Гирша казались легче, кожа выглядела мягче, а бронзовые застежки блестели, словно отполированные.
Не удержавшись, Пауль взял в руки две правые туфельки, попробовал определить вес. Туфельки не отличались одна от другой.
– Ты сапожник от Бога, – сказал он Гиршу. – Родился с дратвой и шилом в руках. Не знаю твоих планов, но я тебе предлагаю остаться у меня. Платить буду как своим детям.
Гирш поблагодарил и попросил время, чтобы обдумать предложение. Сам он не считал, что Бог создал его сапожником, ему такое предназначение казалось вовсе не лестным, а скорее немного обидным. Он был уверен, что Всевышний уготовил ему более завидную участь, чем та, в которой суждено провести жизнь у верстака, с утра до вечера сжимая зубами сапожные гвоздики.
Учеба заняла больше времени, чем рассчитывал Верховский. Гирш и не предполагал, будто в хорошо знакомом ему деле существует столько граней и сторон. То, чему научил его реб Залмен и что он понял сам за годы работы, было только хорошей основой, началом подлинного умения. Пауль шаг за шагом открывал перед Гиршем все новые и новые тайные комнаты профессии.
Спустя месяц Гирш почти перестал спать. Он нервно считал дни, опасаясь, что вот-вот раздастся стук в дверь, Верховский бесцеремонно ввалится в комнату и спросит: «Ну, хлопчик, ты уже готов?»
А он еще не был готов. Поэтому брал работу домой и сидел до глубокой ночи за импровизированным верстаком. Верховский навещал его раз в несколько дней, но ни разу не спросил, как продвигаются дела. Наконец, спустя два с половиной месяца, Гирш почувствовал, что может все делать сам. Когда Верховский в очередной раз бесцеремонно ввалился в его флигель, Гирш молча скрестил руки, надеясь, что этот жест будет правильно понят.
– Ну наконец-то! – воскликнул Верховский, разваливаясь на диване. – Завтра пойдем осматривать помещение. Мы его уже сняли и обставили. Так что приступай.
– Есть два небольших обстоятельства, – осторожно произнес Гирш.
– Вываливай, – осклабился Верховский, – и я покажу тебе, как нужно с ними обращаться.
– Во-первых, Пауль предлагает остаться у него, и мне неудобно отказывать ему без приличной причины.
Верховский сделал рукой пренебрежительный жест.
– Что еще?
– Во-вторых, без колодок открывать свое дело невозможно. А Пауль трясется над ними, как над сокровищем. Надо или сделать копию, или приобрести другие.
– Это все, – уточнил Верховский, – или у
