голубчика хорошенько, чтоб перестал Лазаря петь.
При входе в «Пассаж» Гирш натолкнулся на очередь. За полтора месяца почти ежедневного прохода через «Пассаж» с таким явлением он не сталкивался.
«Дешевая распродажа в одном из магазинов, – подумал Гирш, осторожно пробираясь между людьми. – Кто-то сегодня неплохо заработает».
Добравшись до своей мастерской, Гирш понял, что очередь начинается у ее двери. И первой в ней стоит Бася.
Пока он ошалело оглядывал толпу, соображая, как поступить, Бася взяла дело в свои руки.
– Доброе утро, мастер, – непринужденно произнесла она. – Отпирайте поскорее дверь, и я начну прием.
С заказами провозились до обеда. Когда в мастерской остались лишь они, Бася поставила на верстак пред Гиршем два судка.
– Питайся, мастер, – насмешливо произнесла она. – А я, пожалуй, пойду. Вернусь вечером. – Она обвела взглядом открытые шкафы, заваленные обувью, и лукаво добавила: – Тебе ведь есть чем заняться. Не так ли?
Гирш только вздохнул в ответ. По его оценке, работы натащили на две-три недели. При условии, что он будет с утра до вечера, не разгибаясь, сидеть за верстаком.
Есть не хотелось. Гирш переставил судки на подоконник и взялся за дело. Пошив новой обуви он отложил на послезавтра, а за ближайшие два дня собрался изрядно продвинуть ремонт старой. О деньгах он не думал, этим занималась Бася. На его долю выпало знакомое и привычное занятие: молоток и гвоздики, клей и дратва, ножи да ножницы.
Работа его успокоила. Руки ловко справлялись с ремонтом, отличные инструменты и качественные заготовки изрядно облегчали задачу. Да и ремонты оказались не из сложных – заказчики были зажиточными, поэтому не снашивали подметки до дыр.
После полудня в мастерскую заглянул Верховский. Оглядел гору обуви, уважительно посмотрел на уже готовые заказы.
– Это ты за сегодня успел? – спросил он Гирша.
– Ну да, когда же еще.
– Молодец, – похвалил Верховский. – Похоже, на вывеске правда написана.
– Или! – по-одесски ответил ему Гирш.
Бася пришла под вечер, когда у Гирша уже руки отваливались от усталости.
– Новые клиенты заходили? – с порога спросила она.
– Нет. Ни обыкновенных заказов, ни срочных.
– Понятно. Все пришли утром. Ну, поглядим, как будет завтра.
Она взяла судки и удивленно посмотрела на Гирша.
– Почему ты не обедал? Невкусно?
– Времени не было, да и аппетита тоже.
– Так никуда не годится, – властно произнесла Бася. – Немедленно сними фартук, вымой руки и садись кушать.
– Ты командуешь прямо как жена, – хмыкнул Гирш.
– Имею право! – Бася подняла указательный палец. – Не забывай, я твоя невеста.
– Не принимай это всерьез, мы жених и невеста только для выполнения задания, – усмехнулся Гирш. – Ты не забыла?
– А чем мы сейчас занимаемся? – парировала Бася. – Мой руки и начинай есть, а я тебе стихи почитаю.
– Ты любишь стихи? – поразился Гирш.
– А что тут такого? Все девушки любят стихи.
– Ну, почитай, почему нет.
Гирш прибрал верстак, вымыл руки, начал есть и сразу узнал вкус Марусиной стряпни. Бася вытащила из сумочки небольшой томик в картонном переплете, уселась в кресло и принялась читать – с выражением, выделяя слова, казавшиеся особо важными. Ее голос бился и трепетал, словно огонек свечи на сквозняке:
Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,
Кто б ты ни был, не падай душой:
Пусть неправда и зло полновластно царят
Над омытой слезами землей,
Пусть разбит и поруган святой идеал
И струится невинная кровь, —
Верь, настанет пора – и погибнет Ваал,
И вернется на землю любовь!
Не в терновом венце, не под гнетом цепей,
Не с крестом на согбенных плечах,
В мир придет она в силе и славе своей,
С ярким светочем счастья в руках.
И не будет на свете ни слез, ни вражды,
Ни бескрестных могил, ни рабов,
Ни нужд, беспросветной, мертвящей нужды,
Ни меча, ни позорных столбов.
О мой друг! Не мечта этот светлый приход,
Не пустая надежда одна:
Оглянись, – зло вокруг чересчур уж гнетет,
Ночь вокруг чересчур уж темна!
Мир устанет от мук, захлебнется в крови,
Утомится безумной борьбой, —
И поднимет к любви, к беззаветной любви
Очи, полные скорбной мольбой!
– Правда ведь, хорошо! – произнесла Бася, закончив чтение.
Голос ее дрожал от волнения, щеки раскраснелись, глаза горели, и Гирш впервые подумал, что девушка очень недурна, даже, пожалуй, красива.
– Ну, это скорее прокламация, – отозвался Гирш, проглотив кусок. – Поэт, наверное, член боевой дружины.
– Какой еще дружины, – возмутилась Бася. – Он умер двадцать лет назад.
– А стихи словно сегодня написаны.
– Поэты – пророки наших дней, – сказала Бася. – Но он не только такие стихи писал. Хочешь еще послушать?
– Читай, конечно, читай!
– Вот, мое самое любимое! – Бася прижала томик к груди и срывающимся голоском начала декламировать наизусть:
Мне снилось вечернее небо
И крупные звезды на нем,
И бледно-зеленые ивы
Над бледно-лазурным прудом,
И весь утонувший в сирени
Твой домик, и ты у окна,
Вся в белом, с поникшей головкой,
Прекрасна, грустна и бледна…
Ты плакала… Светлые слезы
Катились из светлых очей,
И плакали гордые розы,
И плакал в кустах соловей.
И с каждою новой слезою
Внизу, в ароматном саду,
Мерцая, светляк загорался
И небо роняло звезду.
Бася прикрыла томиком лицо.
– Боже, как прекрасно! Я не могу читать это стихотворение без слез.
– А как звали поэта? – спросил Гирш, накрывая крышкой опустошенный судок.
– Семен Надсон. Он умер совсем молодым. Сгорел от чахотки в двадцать четыре года.
– Жаль, действительно жаль.
Гирш переставил судки на подоконник.
– Спасибо, обед очень вкусный. Вот про блюда я могу что-то сказать, а про стихи – совсем ничего.
– Неужели не понравились?!
Гирш пожал плечами.
– Красиво написано, не спорю. Но меня совсем не задело. Слова и слова.
– Ох ты, бедный, – вздохнула Бася. – Не иначе как в тебя угодил осколок разбитого зеркала.
– Осколок зеркала? – удивился Гирш. – Ничего в меня не попадало. Ты путаешь.
– Безграмотная деревенщина из провинции! – Бася презрительно сморщила носик.
– А я и не слышал, что столицу перенесли в Гайсин, – парировал Гирш и начал раскладывать инструменты на столе. – Я бы поработал еще часик, только темно становится. В шкафах посмотрел – ни свечей, ни подсвечников.
Бася зашлась от смеха. Гирш с минуту смотрел на нее, а потом спросил.
– Что тут смешного,
