запах начинающих расцветать акаций наполнял подступающие сумерки смутным предвкушением счастья. Гирш действительно устал и мечтал провести вечер на диване с «Айвенго».
Поначалу все так и пошло. Поужинав, Гирш уселся на диван и оказался в лесу Локсли в обществе монаха Тука и Черного Рыцаря. Яркий свет керосиновой лампы позволял спокойно сидеть до глубокой ночи. Стук в дверь вернул Гирша к реальности. Он был уверен, что за дверью Верховский, и не ошибся.
Тот бесцеремонно прошел в комнату, уселся за стол и заговорил, не дожидаясь, пока Гирш займет свое место на диване.
– Итак, ты действительно сапожник, причем хороший. Панайотис скуп на похвалы, но от тебя в восторге. Мой план таков: купим тебе будку на центральной улице, чинить и шить обувь. Будешь почтовым ящиком партии. Через тебя пойдут все сообщения и деньги.
– Для чего я пошел в революцию, дамские туфельки тачать?! – возмутился Гирш. От мысли, что его жизнь опять окажется прикованной к сапожному верстаку, хотелось орать и беситься. – Я хочу участвовать в эксах, а не мазать подметки клеем.
– Революция – это не твое частное дело, – назидательно произнес Верховский. – Революцию делает партия, а ты ее член. Ма-а-аленький винтик, вот такой, – он показал двумя почти прижатыми друг к другу пальцами размер Гирша. – Или ты будешь выполнять то, что Центральный комитет решил, или вали на все четыре стороны. И пораньше, пока не успел узнать секреты. Тогда просто так уйти не сможешь. Уж извини.
– О какой партии идет речь? – спросил Гирш.
– Что значит о какой? – удивился Верховский. – Ты же член боевой дружины эсеров, нет?
– Да, – подтвердил Гирш.
– Значит, член партии социалистов-революционеров.
– А какое дело Центральному комитету до маленького винтика? – уточнил Гирш.
– Центральный комитет велел развернуть работу на юге. Для этого нужна прочная и надежная связь между членами организации. Ее будешь обеспечивать ты. Это и есть твой экс. Понял?
– Но я же умею делать только простые ремонты! И шью самые незамысловатые ботики, – возразил Гирш. – Куда мне открывать свое дело?!
– Партия говорит: учись. Определим тебя на три недели к самому лучшему одесскому мастеру.
– Но разве можно за три недели выучиться?
– По ночам не спи, на стену лезь, но чтобы через месяц ты мог сесть в отдельной будке.
– Зачем на центральной улице? Где-нибудь сбоку, поскромней, понезаметнее. Я не справлюсь с богатой публикой. – Гирш попытался найти еще одну причину для уклонения.
– Для почтового ящика нужна не захудалая мастерская, куда приходят два человека в день и каждого видно, а бойкое место. Связные должны затеряться среди десятков посетителей.
– Для бойкого места нужны помощники.
– Никаких помощников! – резко оборвал его Верховский. – Нам лишние глаза и уши ни к чему, даже если они принадлежат товарищу по партии. Самые преданные товарищи ломаются под пытками. Будешь почтовым ящиком партии. Всем объяснят, что ты чужой, ничего не знаешь, за деньги передаешь и получаешь почту. Понял?!
– Понял.
– Начнем завтра с утра. Отдохни пока, покейфуй. – Верховский с подозрением перевел взгляд на обложку Айвенго. – Что там у тебя?
– Роман Вальтера Скотта.
– Первый раз слышу, – хмыкнул Верховский. – Хоть интересно?
– Очень.
– Ну побалуйся, побалуйся
Он встал из-за стола и пошел к двери. На пороге обернулся и добавил:
– Вот еще что, Герман. Научись держать себя в руках. Никогда не принимай важные решения на горячую голову. Помни, люди нередко сваливают на судьбу последствия своих собственных буйных страстей.
– Философ на мою голову, – прошептал Гирш вслед Верховскому, запер дверь и поспешил вернуться к прекрасной Ревекке.
* * *
Утром Верховский повел его по уже знакомым улицам. Прошли по Спиридоновской до Преображенской, возле «Пассажа» свернули на Дерибасовскую, спустя десять минут оказались на Екатерининской. Верховский остановился напротив серого четырехэтажного дома с высокими стрельчатыми окнами, обрамленными желтым камнем. Первый этаж занимало кафе: столики стояли прямо на улице, за ажурной металлической перегородкой, выкрашенной блестевшей на солнце белой масляной краской. Сидевшие за столиками хорошо одетые дамы и господа вкушали утренний кофе с пирожными. Над ажурной дверью из черных металлических прутьев крупными буквами красовалось название «Фанкони».
– Нам сюда? – удивился Гирш.
– Нет, нам напротив, – улыбнулся Верховский. – Видишь витрину обувного магазина?
На противоположной стороне улицы, в первом этаже скромного двухэтажного дома, виднелась вывеска «Парижская обувь».
– Действительно парижская? – снова удивился Гирш.
– Сейчас все объясню. Хозяин магазина, немец из Мемеля Пауль Булота, берет тебя в ученики на месяц.
– Как Панайотис? – усмехнулся Гирш. – Подметки клеить? Рвань поправлять?
– Нет, тут сложнее. Слушай и запоминай. Я целый день потратил, чтобы разобраться в этой сапожницкой премудрости. Ради тебя, учти! – Верховский поднял вверх указательный палец.
Гирш молча пожал плечами – Верховский старался ради собственных интересов. Впрочем, как и все остальные, но спорить с ним не имело ни малейшего смысла.
– Состоятельные люди Одессы, – продолжил Верховский, – шьют обувь только на заказ. Максимум – покупают заграничную в дорогих магазинах на Дерибасовской и Екатерининской, где ее подгоняют по ноге. Откуда в Одессе парижская обувь? Солидные сапожники выписывают заграничные журналы с последними моделями и тачают ее один к одному. Особенно женские туфельки – самый ходовой товар. Пауль Булота из таких.
– Но как можно шить туфельки по картинке? – удивился Гирш.
– Вот это тебе и предстоит выяснить. И научиться делать не хуже. Тогда можно открывать свой магазин.
Пауль оказался веснушчатым толстячком с гладковыбритыми щеками и коричневой родинкой на кончике мясистого носа. Учеников не брал, работал сам с двумя сыновьями. Но к Гиршу отнесся с величайшим почтением – видимо, те, кто велел взять новичка и обучить всем премудростям, обладали большим влиянием.
Ремонтом в его магазине не занимались, в боковых комнатах, скрытых от глаз покупателей толстой дверью, беззастенчиво подделывали парижскую обувь. Для начала Пауль поручил Гиршу нарезать по шаблону кожу. Постояв рядом с четверть часа и пристально понаблюдав за руками Гирша, он фыркнул, точно кот.
– Настоящее глупство определять тебя в ученики. Ты уже все умеешь!
– С чего вы взяли?! Я же еще ничего не успел сделать!
– Меня не проведешь, мейне либе Герман! Джулика и прохвостаса я вижу издалека. Достает взглянуть на то, как ты держишь нож и режешь кожу.
– Но я никогда не шил парижскую обувь и даже не знаю, с какой стороны начинать, – возразил Гирш.
– Это просто. Поймаешь быстро, я тебе говору.
Секрет производства Гирш понял на второй день. У Пауля были выписанные из Парижа колодки последних модных фасонов, по которым шили женские туфельки. Булота трясся над ними и берег как зеницу ока. Поначалу он не подпускал к ним Гирша, но спустя
