Взрослые тоже чудачили, радовались. Сегодня они казались совершенно другими, непохожими на себя. Таких открытых, добрых лиц давно не было у этих искушенных властью людей. Каганович размяк и, улыбаясь, обнимал неприступного Молотова. Маленький шустрый Микоян что-то увлеченно втолковывал благодушному Клименту Ефремовичу Ворошилову. У председателя правительства Маленкова на лице застыло добродушное выражение, он притянул ближе угловатую худенькую жену и они с восторгом смотрели на лучезарную елку, перед которой с визгом носились озорники-дети. Шалуны то выскакивали из-под елки и прятались под стол, то снова бежали к ней. Булганин, склонившись в три погибели, делал «козу» карапузу, которого держал на руках Никита Сергеевич.
— Идет коза рогатая за малыми ребятами! У-у-у, забодаю, забодаю! — басил он и щекотал малыша.
Карапуз хохотал и старался обеими ручонками не пустить, оттолкнуть от себя злую козу, которую изображал раскрасневшийся, развеселившийся дядя Коля.
— Растет Илюшка! — заметил маршал.
— Растет! — довольно произнес Хрущев, раскачивая мальчика на коленках.
— Идет коза рогатая! — снова заводил Николай Александрович, на этот раз превращаясь в козу сам, выставив на голове два рожка из указательных пальцев и, мыча, двигаясь на малыша.
Илюша пуще прежнего заливался хохотом, изо всех сил отталкивая «рога». К компании подошел Каганович.
— Первый раз такой Новый год! Первый раз дышу полной грудью! — проговорил он. — Как я вас люблю, ребята! Тебя, Никита, и тебя, Николай!
— Мы тебя тоже любим, Лазарь! — принимая рукопожатие, ответил Булганин.
Никита Сергеевич держал мальчонку на коленях. Илюша норовил дотянуться ладошкой до присмиревшего дяди Коли, который только что с удовольствием мычал и бодался.
— Ты, Лазарь Моисеевич, на нас не обижайся, ежели что не так! — примирительно сказал Хрущев.
— За что обижаться? Сам знаешь, что пережили! И вы, ребята, на меня зла не держите, извиняюсь за плохое!
— Мы зла не держим, — добродушно ответил Булганин.
— Не злопамятные, — дополнил Хрущев.
— Пошли к Маленкову, — поднимаясь с места, предложил Каганович.
Не выпуская Илюшу, Хрущев обхватил свободной рукой Кагановича, тот навалился на Булганина.
— Наш парово-о-оз вперед лети-и-т! — запел Никита Сергеевич.
— В ко-о-мму-у-не остано-о-вка! — подтянул Лазарь Моисеевич.
Булганин зацепил Микояна, тот Ворошилова, Ворошилов потянул Валерию Алексеевну, она подхватила своего Георгия Максимилиановича, Маленков поймал Нину Петровну, и живая цепочка, пританцовывая и подпевая, окружила Молотова с Полиной Семеновной.
— В лесу родилась елочка, в лесу она росла! — пел Маленков.
— Зимой и летом стройная, зеленая была! — распевали товарищи.
Оркестр подстраивался под танцующих. Артисты Шульженко и Отс в два голоса подпевали новогоднюю песню.
— И вы к нам! — выкрикнул Николай Александрович и поманил в хоровод Клаву Шульженко. Она поспешила схватить под руку красавца Отса, втискиваясь между Булганиным и Хрущевым.
Хоровод кружился по Георгиевскому залу. Дети вклинились между взрослыми, хохотали, пели, хлопали в ладоши. Верочка Булганина держала за руку мужа, а другой рукой — Раду Хрущеву. Света Молотова сжимала запястье Эллочки Жуковой, а сам маршал, размахивая руками, пританцовывал в конце.
Тра-та-та, тра-та-та,
Мы везем с собой кота!
Чижика, собаку,
Петьку-забияку,
Обезьяну, попугая,
Вот компания какая!
Булганин пошел вприсядку, Ворошилов хохотал, Маленков аплодировал, Фурцева кокетливо поглядывала на мужчин, остерегаясь попасться на глаза взыскательному Никите Сергеевичу.
— Уф! — отдуваясь, проговорил Хрущев, заваливаясь на стул. Всю песню, не жалея ног, он отплясывал с маленьким сыном.
— Пап, пойдем танцевать! — умоляла кареглазая Иришка. Ей очень хотелось побеситься с отцом.
— Иду, дочура, иду! — отозвался Никита Сергеевич, схватил Иринку, и они сломя голову помчались к остальным.
— А-а-а! — врезаясь в толпу, выкрикивал Хрущев. — Мы к вам!
В центре зала кипела игра, в которой участвовали поголовно все.
— Море волнуется раз! Море волнуется два! Море волнуется три! Морская фигура, на месте замри! — и взрослые, и дети замирали в причудливых позах. На этот раз считала Полина Семеновна Жемчужина и, как только ее полный грудной голос замирал, все с криками бросались врассыпную.
Весело, ох весело в Кремле! Каганович бегал за ребятней и никак не мог угнаться. Маленков, высоко подняв руки, изображал дерево, на него нацепили бумажные листья и он, качаясь из стороны в сторону, показывал налетевший шквальный ветер.
— Ураган начинается! — как оголтелый кричал Петенька Шепилов, и детвора с криками пряталась кто куда. Спасаясь от урагана, ребятня забивалась под неприступный праздничный стол и оттуда, через щелки в складках скатерти, осторожно выглядывала наружу, где страшная буря пыталась унести на край света дерево-Маленкова.
— Кончилась буря! — кричал Вано Микоян.
Могучее дерево-Маленков замирал, прекращая раскачиваться, дети мигом выбирались из-под стола и с громким улюлюканьем неслись к нему. Победой считалось дотронуться до исполинского дерева первым.
— Я в лесу, я в лесу! — заливалась звонким голоском Алеша Микоян.
И лесом, и деревом был все тот же неустрашимый перед ветрами и грозами Георгий Максимилианович.
— До Нового года осталась одна минута! — перекрывая голоса, выкрикнул Хрущев.
— Наливайте! Скорее наливайте! — потребовал Ворошилов. — Давайте проводим старый год, чтобы никогда его не вспоминать! Чтобы все зло ушло! Скорее, скорее!
Официанты стали разливать вино.
— Пусть плохое останется в старом году! — выкрикнул Каганович.
— Вы что стоите, а ну за стол! — распорядился Булганин, приглашая к столу музыкантов, певцов, официантов, всех, кто находился рядом. — Подсаживайтесь, давайте, давайте!
— Прощай, 1953 год! — взмахнул рукой Молотов и крепко обнял любимую супругу.
— Прощай, зло! — прошептал Никита Сергеевич.
— Внимание! — воскликнул Микоян.
На Спасской башне переливчато, знакомым на весь белый свет перезвоном запели куранты. Куранты отыграли мелодию и стали ритмично отбивать наступивший час. Бум! Бум! Бум! — разносилось над Красной площадью. Двенадцать ударов, двенадцать мгновений, и нет больше сурового, одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Люди замерли, слушая этот протяжный бой. Вот и смолк последний удар, который означал, что старое время закончилось и с этого мгновения, пошло, побежало, понеслось по миру, полетело во все концы, новое время — прощай, пятьдесят третий год! Прощай!
— С Новым годом! С новым счастьем!
Взрослые стали целоваться. Маленков растроганно заморгал.
— Новый год, даже не верится! — всхлипывал он, обнимая жену и пожимая руки Булганину и Молотову. — С Новым, 1954 годом! С праздником! Будем жить! Будем жить!
Все расселись за стол, усадили рядом артистов, обслугу, охранников и выпили.
— Друзья! — обратился к присутствующим Никита Сергеевич. — Предлагаю этот тост поднять за нас, за нашу дружбу и за наше единство! Давайте жить, уважая друг друга. Давайте не размениваться на мелочи, на низости. Друзья, я вас люблю! За нас, за нас!
— И мы тебя любим, Никита! — откликнулся Булганин.
— Будьте здоровы и счастливы! — продолжал Хрущев. — Будь здоров, Вячеслав Михайлович! — он потянулся и чокнулся с Молотовым. — И ты, Лазарь Моисеевич! И ты, Георгий Максимилианович! И все вы, ребята, ваши близкие и дети!
— За нас! — подхватил Ворошилов. — Давайте споем, — и затянул:
Когда простым и нежным взором,
Ласкаешь ты меня, мой друг…
Музыканты повскакивали с мест, хватаясь за инструменты.
Необычайным цветным узором,
Земля и небо вспыхивают вдруг!
Счастливые голоса подхватили:
Веселья час и боль разлуки
Готов делить с тобой всегда,
Давай пожмем друг другу руки,
И в дальний путь, на долгие года!
1 января 1954 года, пятница
Было четыре часа утра. Руководство разъехалось и на краю главного стола расселись ответственные за новогодний прием.
— Ну, ребята, теперь выпить можно. С Новым годом! — приподнимая рюмку, произнес комендант Кремля.
— С Новым годом, товарищ генерал! — заискивающе чокнулся с Брусницыным заместитель — Иван Васильевич Хрусталев.
Подполковник Кириллов чокался с некогда могущественным Хрусталевым снисходительно, понимая, что его собственное положение в данной компании особо значимо, и если бы не сокращение генеральских должностей, за которое нещадно взялись после ареста Берии, он бы давно щеголял толстыми красными лампасами, а так, застрял в подполковниках.
