Спасаясь от ударов сома, Анатолий выскочил из воды. Тут же был вытащен огромный, чуть ли не двухметровый сом. Чудище, вдруг успокоившись, лежало на комьях глины, шевелило жабрами и усами. Кожа у сома без чешуи, голая и черная, как у гадюки, скользкая, как у лягушки. Леонид Петрович закуканил добычу, продев крепкую бечевку под обе жаберные крышки.
— Пусть красавец еще маленько погуляет, — сказал инженер. Азарт борьбы, торжество удачи уже не палили его, и в блеклом рассвете его лицо с мокрой бородкой казалось умиротворенным и даже блаженным. — Такой уродище, а так деликатно позвонил. Как запоздалый гость в квартиру.
— Это сквозь сон всем послышалось, — заметил Альфред Степанович.
— Да нет же! Я не спал. Я каждую ночь ждал его звонка. Ах, если бы он сорвался… И рассказать никому нельзя было бы… Кто бы поверил, что такую добычу я в руках держал? В жизни такого больше не поймать. — Леонид Петрович вздрогнул и поежился от рассветной свежести воздуха.
— Может быть, и не поймать, — согласился учитель таким тоном, словно объясняя удачу Бутурлина чистой случайностью. — Ну что ж, этот, хотя и желанный, ночной гость все же пришелся не ко времени… Разбудил ни свет ни заря… Ложиться уж не к чему. Да и мокрые все. Костер бы?
Анатолий занялся костром, и все уселись у жаркого пламени.
— А ведь как примстилось мне, — сказал Леонид Петрович, согревшись и поглядев туда, где на кукане ходил под водой сом. — А знаете ли, бывают экземпляры до пяти метров… Даже на человека нападают. Но и этот огромен… И куда его? Холодильника не хватит.
— Везите его домой целиком, — остановил Бутурлина Альфред Степанович, словно угадывая, что тот уже готов часть своей добычи отдать в артельный котел. — Везите на удивление жене и матушке. Эх, надо бы с таким сомом по всему городу пройти; подцепить на палку, и чтобы башка на плече, а махалка по тротуарам волочилась. Людям на диво.
— Благодарю покорно! — улыбнулся, жмурясь на костер, Бутурлин. — Пятнадцать километров пешком идучи, хвастаться… Так сегодня отплываем?
— Да. Хватит. — Альфред Степанович погладил ладонью свое лицо, заросшее до глаз черной бородой. — Денек не дотянули, но хватит. Дальше удовольствие исчезнет и начнется одичание в чистейшем виде, К обеду лагерь надо свернуть, — последние слова он произнес тоном приказа, будто снова взваливая на себя обязанности начальника экспедиции и кладя конец демократии в маленькой коммуне.
— Да. Хватит, — согласился Бутурлин. — А жаль. Будто мы тут еще не все сделали, будто все же чего-то недостает.
— Уж вам-то недостает. Стыдитесь! — Альфред Степанович пошел от костра к «Лебедушке», чтобы перебрать свою снасть и посмотреть, что там попалось за ночь.
Анатолий с Леонидом Петровичем начали сборы в обратный путь. Первым делом «сняли остатки» в провизионных мешках. Они неожиданно оказались очень скудными.
— В самую точку брали, — сказал Леонид Петрович и выплеснул из «холодного» термоса воду; на песке блеснули льдинки. — Смотри-ка, неделю лед держался! Однако к чаю хлеба маловато. А надо еще и на обед оставить.
Утренний чай пили вприкуску: сахару тоже оставалась самая малость.
Альфред Степанович снял с крючков двух судаков и сазанчика и вытащил из воды переметы.
— Эта рыба не для еды. Судаки мне и вахтеру: привык старый плут с нашего брата ясак брать. А сазан, Толя, тебе. Вот мы все и не с пустыми руками будем.
Потом Альфред Степанович принялся мыть «Лебедушку»; Леонид Петрович налил оба термоса кипятком и стал готовить к погрузке имущество, велев Анатолию драить песком всю засаленную и закопченную посуду. Оставили лишь одно ведро, в котором сварили картофельный суп с Анатолиевой тушенкой. За обедом доели весь хлеб.
— Глад и мор надвинулись на сей благодатный уголок, — с мрачным видом сказал Альфред Степанович, собирая со стола посуду. — Даже осы отныне презрели его и покинули. Надо спасаться и нам в поспешном отсюда бегстве. К тому же грозой пахнет.
Неподвижный с утра воздух над берегом и протокой с каждым часом тяжелел и напитывался зноем. Сначала не замечаемая за делами духота после обеда стала столь гнетущей, что все живое кругом замерло и затаилось. Работалось вяло, но все же к четырем часам моторка была загружена и готова к отплытию; только рыба еще оставалась в воде на куканах.
И в это время густой воздух как бы сотрясся раз, другой, и над свернутым лагерем пронесся бешеный знойный шквал. Протока, все эти дни будто покорно ожидавшая чего-то, вспенилась и мелкими быстрыми волнами с угрожающим шипением ударилась о берега. Лягушата поскакали от воды; ужи покинули свои засады под корягами и уползали в заросли бурьяна. Деревья на острове наклонились, вытянули ветви по ветру и посерели оттого, что их листья вывернулись наизнанку. Пролетели взъерошенные вороны. По берегу пробежал, вбирая в свое кружение всякий мусор, песчаный смерч и разбился об яр. Альфред Степанович стремглав бросился к «Лебедушке», которую ветром и напором воды прибило бортом к берегу, накренило и грозило перевернуть.
Но яростный шквал быстро пролетел и затих где-то над яром. Снова стало безмятежно покойно и паляще солнечно.
— Эй, Леонид Петрович! — крикнул Альфред Степанович, оттолкнув корму моторки от берега. — Сом-то ваш кверху брюхом всплыл.
— Не беда, — вяло протянул Бутурлин, протирая запорошенные вихрем глаза. — А не выкупаться ли напоследок?
— Отчего ж, — согласился учитель. — Время еще есть. — Он вскарабкался на корму «Лебедушки» и, оттолкнувшись своими мускулистыми ногами, нырнул.
На исходе седьмого часа вечера «Лебедушка» отошла от берега.
Чувство поэтической грусти охватило всех участников закончившейся рыбалки, когда кусочек берега с ровной площадкой, где стояла палатка, стал уменьшаться и уходить все дальше и дальше назад.
— Хорошо недельку прожили! — стараясь перекричать стук мотора, воскликнул Альфред Степанович. Он сказал что-то еще, но его не расслышали. И тогда, словно из вежливости, мотор заглох.
Чуть ли не два часа возился с ним Альфред Степанович, пока отладил зажигание и карбюратор.
Когда стали, наконец, приближаться к Собачьей Дыре, снова зашквалило, и уже всерьез: порывы ветра, усиливаясь, следовали один за другим. Из-за кручи яра, как клочья паровозного дыма, вылетали рваные облака и стремительно проносились над протокой. Над этими облаками вставала иссиня-черная туча. За четверть часа она закрыла все небо. Стало темно, Альфред Степанович с тревогой посматривал кругом. Но все же крикнул:
— Только вперед!
Полыхнула первая молния, и тут же ударил резкий и могучий раскат грома. Темнота сгустилась еще больше, и в этой густеющей тьме все чаще и чаще начали сверкать молнии. Хлынул такой ливень, что стало темно, как ночью. Альфред Степанович подвел было «Лебедушку» под защиту яра, но, ослепленный вспышкой молнии, чуть не врезался в челенья неизвестно откуда взявшегося в протоке плота.
Еле успев развернуть моторку, он зло прокричал срывающимся голосом:
— Докупались… Гляди в оба!.. На берег выбрасываюсь. — Он направил лодку на желтый огонь, отбрасывающий на черную воду волнистую золотую дорожку, ясно видимую даже в дожде. На берегу горел костер. Альфред Степанович заглушил мотор, и «Лебедушка», ширкнув носом по песку, замерла.
Костер пылал на уступе яра, но, чтобы добраться до него, пришлось карабкаться по раскисшему глинистому обрыву. Бутурлин поскользнулся, упал, испачкавшись в глине, и добрался до костра в таком виде, что на него было жалко смотреть.
— Хорошо, что дождь, — зло сказал он, раздеваясь донага. — Смоет.
Две большущие коряги были положены одна на другую, между ними весело горели дрова; верхняя коряга укрывала пламя от дождя. В нескольких шагах от костра стояла небольшая палатка. Маленькое становище ютилось на площадке, образованной выступом яра. Людей у костра не было.
— Эй, хозяева, разрешите у вашего очага грозу переждать? — крикнул Альфред Степанович.
— Пожалуйста, — ответил из палатки девичий голос.
Сверкнула молния, и тут же прогремел гром.
— Да не дрожи ты… — послышался мужской голос из палатки, но шум хлынувшего с новой силой дождя заглушил его.
— Глядите… Туда только дурной головой соваться, — сказал Альфред Степанович, указывая рукой в сторону коренной Волги. При свете молнии можно было видеть, как вся Волга кипела голубовато-белесыми волнами. — Эффектный финал для нашей прогулки. — Альфред Степанович сорвал с плеч свой ватник и, накрыв им голову, сел на бревно у костра.
Леонид Петрович примостился рядышком с ним и тоже накрылся полой ватника.
— А я думаю, что именно такого великолепного финала нам и недоставало. Жаль, я плохо вижу. А гроза величественная должна быть, — сказал он и вдруг хлопнул себя по лбу ладонью. — А пенсне-то я не в моторку положил! Именно боялся, что там завалится куда. На большую приметную кочку положил.
