Удалые новгородцы свистом и улюлюканьем поддержали своего тысяцкого. Более поносных слов упрямого Угоняя это улюлюканье простых людинов, в гордыне своей ни во что не ставящих княжью волю, взъярило Добрыню. Увещевания были бесполезны, не хотят добром – придётся силой.
Рискуя рухнуть в быстрые волны, воевода вздыбил коня, прокричал гневливо:
– Зря срамишь князя, тысяцкий! Ответ держать придётся! – и рявкнул кметам: – А ну-ка шуганите поганцев!
Десятки стрел перелетели проём. Раздались вопли, проклятия, стоны. Тысяцкий был уже у пороков, отдавал распоряжения. В княжьих дружинников полетели тяжёлые каменья, затрещали кости, полилась кровь, требующая мщения.
Крещение Новгорода началось.
Рудинец, благодаря природной проворности, оказался среди немногочисленных славенцев, кои вслед за своим старшиной успели перейти на левый берег. После веча вместе с кончанскими под водительством Одинца проследовал в Детинец, получил лук и три десятка стрел. В Детинце над ним посмеялись.
– Что ж ты сплоховал? У Добрыги, поди-кось, полна корчиница мечей, а ты пустой прибёг.
– Да я откудова знал, зачем зовут. Думал, пирогами потчевать станут, – отшучивался Рудинец, и серьёзно добавил: – Знать бы. Ни одного меча готового нет, все продали. Одни заготовки для клинков и есть.
– Понятно. Слух идёт, на Добрыгиной Резунке женишься? Вестимо, куны нужны. Резунка – огонь-девка, гляди, обожжёт.
Беда, из-за которой позвали на вече, надвигалась неумолимо, о том всяк помнил. Но новгородец не может жить без шуток, без подковырок. Коленки пускай у ворога дрожат, коий на Новгород посягнул. Новгородцу страх показать, лучше на свет не родиться.
– Ништо! – весело отвечал Рудинец на подначки. – Не обожжёт, я в корчинице привыкший к огню. Мне такова и надобна.
Десятник, выдававший оружие жителям, поглядев, как Рудинец из его рук принял лук, спросил:
– Ты, парень, лук-то хоть раз в руки брал? А то возьми лучше оглоблю, будешь ею дружинников, как комаров веником, отмахивать.
Под смех кончанских за своего заступился старшина.
– Ништо, научим. Что ж он, брони собирает, таки мечи куёт, а стрелу на тетиву не наложит?
Ковал Рудинец клинки для мечей, и кольца для броней готовил, и сами брони собирал, а оружием не владел. Держать-то лук в руках держал, но не стрелял даже осеннюю утку, а только в круг, начертанный на тыне. Как-то Якун показывал, как оружием владеть, вот и вся его ратная наука. Что до мечей, так десятник прав, оглоблей управляться ему сподручней.
Боярин Твёрдохлёб, распоряжавшийся на берегу, поставил славенцев на вымоле гостя Буривоя. К этому времени душевный подъём у Рудинца, возникший благодаря набату, вечу, сменился смущением. Даже сердце ёкало – как это, в человеков стрелять, да ещё своих, русских? А вдруг убьёт кого, тогда как жить-то? Потому в первый ряд не лез, держался позади. Надеялся – ништо, попугают друг друга, покричат, посрамят, тысяцкий объявит волю Новгорода, на том и разойдутся. А как иначе? Воля Новгорода – закон.
Лицо, холодя, обдувал свежий ветерок, о сваи пристани хлюпали волны. Беспрестанные чмокающие звуки под ногами нагоняли тревогу, рождали нетерпение, казалось, вот-вот должно произойти нечто необъяснимое, непоправимое в своём свершении. Ротники исполняли приказ тысяцкого, разбирали мост. Визгливый скрип разносился над водой и ещё более обострял тревожное чувство. Знать бы, к чему зовёт набат, ни за что бы не оставил Резунку, или перебрался на этот берег вместе с ней. Но не должны же княжьи дружинники творить непотребное, не к ворогу пришли, к таким же руським людям, что и сами.
Простодушная и озорная, ласковая и острая, как клинок, Резунка менялась ежечасно. Ведь что придумала, выучилась у Ставрика читать и писать. Якуна письменам выучил Добрыга, Ставрик к волхву бегал, сам Рудинец то у одного спросит, то у другого, выучился и глаголице, и кириллицу разбирал, на лету всё схватывал. Резунке того же захотелось. Мужики отмахивались – некогда. Да и на что тебе грамота? Им, мастерам-ремественникам без грамоты не обойтись, а у печи можно и неучёной стоять. Резунка-таки добилась своего. Обласкивала да подзадоривала младшего братика, тому лестно перед сестрой прихвастнуть, сделал то, что требовалось. Рудинец спрашивал у любушки: «На что тебе письмена знать?» Та смотрела хитрющими глазами, посмеивалась: «А вот уедешь на болота за рудой, я дома останусь. Как заскучаем, так станем друг дружке грамотки посылать». Рудинец смеялся ответно:
– Да кто ж те грамотки носить станет?
Любушка улыбалась. (Краше той улыбки Рудинец на свете ничего не знал.)
– А ты перевесища на лугу развесишь, Стрибожьих чад наловишь, они и будут наши грамотки носить.
Глухой поначалу, гомон на мосту усилился, явственно послышались выкрики: «Угоняя позовите! Где наш Одинец? Почто бросил нас?»
– Эх, Перун тя порази! – воскликнул посадский старшина, которого не могли не задеть выкрики жителей посада. – И что теперь делать? Говорил же Угоняю, погодить малость с мостом надобно, пока наши сюда перейдут. Так Добрыня вот-вот явится. И так не эдак, и эдак не так.
– Ты им накажи, пускай по домам идут, у кого охота есть, на челнах переправляются. Добрыне, знамо дело, Детинец надобен. Славно ему на что? Неужто своих резать станет? – подал голос рогатицкий старшина, единственный из уличанских старшин, успевший перейти на левый берег. – Пускай по домам идут.
– Ладно. Ты, Будислав, оставайся за меня. Я – на мост.
Одинец вскочил на коня и умчался успокаивать посадских.
Речей старшины на вымоле не слышали, но галдёж постепенно стих, при рваном свете факелов стало видно, как люди уходят с моста, толпятся на Торговище. Едва мост очистился, на дороге, ведущей с Приильменья на Низ, раздался тяжёлый топот множества коней.
– Вот и гостинца нам от князя везут, – произнёс кто-то мрачно и длинно сплюнул.
Разговор княжого воеводы и новгородского тысяцкого вымола не достиг, зато хорошо были слышны молодецкие посвисты и улюлюканье. Новгородцы не долго насмехались над княжьими людьми. Княжьи люди без слов объяснили, что шутить не намерены. Добрый выводок стрел пролетел над зияющим проёмом. Каждая нашла себе цель, трудно промахнуться, стреляя в толпу. Мост опустел на глазах. В воздухе послышалось шуршание, словно стая диких гусей поднялась на крыло. На том берегу словно сказочный великан затопал, кто-то пронзительно завопил.
– Что то? – воскликнул Рудинец.
– Каменья пороками кидают, – ответили в темноте.
– Ну, заварилась каша, – поддакнул кто-то и бранью выразил своё суждение о заварившейся каше.
Вскоре вернулся Одинец, громогласно объявив своё отношение к Добрыне:
– Семерых наших насмерть побили злыдни, да десяток с лишком поранили.
– Чего ж не побереглись? Стояли кучей, захочешь, не промахнёшься, – буркнул Будислав.
– Да кто ж знал-то? – Одинец шумно вздохнул, произнёс в пространство: – Развидняется…
Ратники помолчали. Стоять устали, кто полулежал на голых досках, облокотившись на локоть, кто сидел на краю вымола, свесив к воде ноги. Всех точила одна нудьга – что станет с семьями.
– Слушай, старшина, ты ничё не слышишь?
Положив на доски лук, поднялся плотник Ждан.
– И чего же я должен слышать? – с подозрением, ожидая подвоха, поглядев на плотника, поинтересовался старшина.
– А должен ты, старшина, слышать, как у меня в брюхе от голода урчит, – со всей возможной серьёзностью пояснил Ждан.
Был плотник одет в порты из небелёного полотна, обут в разношенные лапти, тело прикрывал вытертый, драный кожух.
– Ты, Жданушка, никак среди ночи в заходе сидел? – донеслось с края помоста. – Видать, с перепугу опростаться не успел, вот и урчит в брюхе-то.
Ратники захмыкали.
– Вам бы всё насмешки, – без обиды ответил плотник. – Заторопился я, думал, горит где, вот и надел, в чём в заход выскакивают.
– Да пожевать бы чего и впрямь не мешало, – оставив подначки, ратники поддержали оголодавшего собрата.
Старшина ушёл в Детинец договариваться насчёт кормёжки, вои опять примолкли, вспышка оживления угасла.
Будислав потянулся, зевнул.
– Хоть бы побасёнку кто рассказал.
Откликнулись с края помоста.
– Ну, слушайте. Пошёл один людин в лес, да заплутал…
– Леший глаза отвёл, – перебил Ждан.
– Не мешай, – шикнул Будислав.
– Так вот, – продолжал рассказчик. – Плутал, плутал, не может из едомы выбраться, сел на валежину, закручинился. Посидел сколько-то, давай аукать. Аукал, аукал, никто не откликается. Дух перевёл, опять кричать принялся. Кричал, кричал, слышит – позади сучья трещат. Оборачивается, косолапый подбирается. Подошёл медведь к людину, спрашивает: «Чего орёшь-то?» У людина и ноги с перепугу отнялись. В себя пришёл, отвечает: «Да вот, заплутал, дорогу домой не найду. Думаю, покричу, может, кто откликнется, на душе легче станет». Медведь спрашивает: «Ну, я вот откликнулся. Полегчало?»
