отправляться в которую мне нисколько не хотелось. Плохой ветер ничего хорошего не принесет[102] – мне кажется, этим все сказано. И такого скверного ветра, как нынче утром, я еще ни разу не ощущал. Он уже был раскаленным – чересчур знойным для начала дня. Пока мы укладывали вещи, ветер налетал резкими порывами, хлопал дверью, будто какой-то зверь все пытался вломиться в дом. Или нечто пыталось донести до нас послание. Только его фрагменты никак не сходились.
И вот мы в пути. Мы движемся прямиком в пасть неведомо чего, и мне это не нравится. Это нечто массивное – вот что постоянно приходит на ум! – нечто огромное, темное, безразличное и будто бы клубящееся.
Рубен все колотит пятками в сиденье и издает губами тихие звуки. Он ведет себя беззаботно, словно ничего не ведая. А вот Мистер Боунс держится странно, и это меня настораживает. У собак отличное чутье ко всему такому – к грозам, землетрясениям, полнолуниям, к злым людям. И пес явно что-то чувствует. Обычно он в дороге умиротворенный и расслабленный, а сейчас – в повышенной готовности.
Карл-Мартин с остальными поотстали, едут метрах в семистах позади. Я бы наддал газу, если б не должен был поддерживать с ними визуальную связь. Но они абсолютно не знают, куда ехать, и просто следуют за мной. К тому же и DeSoto, если не считать нескольких пробных заездов по ближайшим к дому проселкам, давно не получал хорошей встряски.
Теперь жалею, что не проверил его более досконально – но мне и в голову не приходило, что на нем отправятся в путешествие длиной в несколько сотен километров. Я-то думал, его будут гонять разве что до ближайшего города и обратно.
Остается надеяться, что Карл-Мартин принимает это во внимание. У него типично фермерские навыки общения с техникой – те самые, что позволяют поддерживать ее в рабочем состоянии, – но он не механик по своему складу. Он не видит систему в целом и не способен прослеживать там все до мелочей. Он не может предположить все последствия проржавения тормозных трубок или растрескивания от времени и долгого неиспользования ремней вентилятора. А этот DeSoto столько времени простоял без дела, пока мы его не завели!
Но я стараюсь держать все эти страхи при себе и представлять тот долгожданный момент, когда мальчики выскочат из машины и побегут к маме и дедушке. Это будет великое и радостное событие, и я буду горд, что сыграл в этом немаловажную роль. Все это несомненно. Но прямо сейчас есть только зловещая погода, застоявшийся DeSoto, мои тревоги насчет Лилли и Ри да гнетущее напряжение, ощущаемое буквально во всем. Добавить сюда еще нервозность Мистера Боунса, которую я не могу не чувствовать, и безлюдную заброшенность глухого проселка, которым я решил поехать. Понятно, что во мне уже просто не остается места для бодрости и оптимизма.
Иногда я думаю, что лучше б я вообще остался в Мичигане. Женился бы на какой-нибудь местной девчонке, завел пару детишек и жил бы припеваючи, никогда не думая ни о чем, что дальше бара на углу да местной рыболовной лавки со снастями. И все бы в моей жизни было намного проще. Но я здесь, на этих проклятых равнинах Дакоты, где среди бела дня вдруг опускается тьма. И сейчас целое множество людей зависят только от меня по причине, до сих пор мне непонятной. Так что единственное, что мне остается, – это делать все, что в моих силах.
Мистер Боунс начинает издавать странный, пронзительный, чуть ли не сверхчастотный скулеж. И нервно крутит головой, словно бы что-то ищет. Небеса как будто опустились, и пейзаж вокруг еще сильнее потемнел. Но за этой завесой полумрака виднеется сияние, пробивающееся сквозь тьму каким-то неземным свечением. Как будто в полдень вдруг нагрянула полночь. И все это вместе ну совершенно неправильно.
Мы с Карлом-Мартином оба едем с включенными фарами. Непонятно, то ли это пыль, то ли густой туман, но видимость по сторонам размыта. DeSoto едет в считаных сотнях метров от меня, но в зеркале я могу разглядеть от него лишь две малюсенькие светящиеся точки.
Мне требуется помощь Рубена. Чтобы проехать через эту непроглядность, смотря сразу в оба направления, мне необходима лишняя пара глаз.
– Рубен, я хочу, чтобы ты мне помог.
Мальчонка по-прежнему издает губами звуки, немного напоминающие лодочный мотор, причем явно на мотив Ol’ Man River. Не представляю, откуда он мог узнать эту песню.
– Мне надо, чтобы ты поднялся на сиденье на коленки и глядел в заднее окно. И если вдруг машина мистера Стейнбаха пропадет из виду – сразу мне сообщи.
Кивнув, он поднимается, разворачиваясь, на сиденье.
– Я их вижу, – сообщает.
– Отлично. Не спускай с них глаз. А я сосредоточусь на дороге.
Грунтовка почти полностью скрылась из видимости. Это все равно что ехать во тьме в снежную бурю.
Я приоткрываю щелочку в окне, но воздух снаружи густой и едкий, точно едешь сквозь огонь и копоть, а потому сразу поднимаю стекло обратно.
– Ты все еще их видишь, Рубен?
– Я их вижу.
Видимость почти на нуле. Даже не знаю, что лучше: то ли прибавить газу и скорее проехать через это, то ли съехать на обочину и просто переждать.
– Тебе их видно?
– Я вижу оранжевое.
Странная обмолвка, но я не это хочу знать.
– Это хорошо. Но машину мистера Стейнбаха ты видишь?
– Я не вижу машину. Но вижу оранжевое. Как будто в небе огонь.
Эти слова меня цепляют.
– Огонь?
– Будто между тучами апельсин.
Мне необходимо самому это увидеть. Я съезжаю к обочине и выхожу из машины. Пыль вокруг едкая. Она залепляет глаза, забивается в ноздри. Мистер Боунс выбирается из салона следом за мной и начинает как оголтелый бегать вокруг, скуля и повизгивая, обнюхивая землю.
Высунув голову из окошка, Рубен глядит на дорогу назад. Он прав, небо действительно оранжевое и размытое, будто смотришь на солнце сквозь матовое стекло.
– Мне их не видно, – сообщает Рубен.
Прикрыв лицо от пыли, я жду, когда нас нагонит Карл-Мартин, но его машина так и не появляется. Что-то случилось.
– Надо их найти, – говорю я. – Назад в машину, Боунс.
Пес ковыляет обратно к пикапу. Я быстро подсаживаю его под зад и заталкиваю на сиденье.
– Садись, Рубен. Поедем назад, искать твоего брата.
И я направляюсь туда, откуда мы приехали.
Небо неспокойно, оно будто бурлит. Эта клубящаяся тьма имеет какую-то странную, светящуюся медью кайму. Она настолько яркая, что я вынужден прикрыть глаза.
Проезжаю я где-то с полтора километра в
