обмотать ею белоснежный спелёнатый свёрток.
На страницах альбома пестрели вырезки из газет: вот статьи музыкального критика Леонида Максимова – Диноэля, вот сложенные в несколько раз афиши с концертов Серёжи, – Любовь Петровна вклеивала сюда всё, что напоминало ей о знаменитом сыне. А вот программа фортепианного концерта, на котором Рахманинов и Максимов должны были играть в четыре руки и с которого Зверев в последний момент снял Лёльку – в наказание за плохие оценки по другим предметам. Вместо Максимова Серёже пришлось тогда играть с кем-то другим, и сын долго возмущался, безрезультатно пытаясь убедить Зверева вернуть Лёню, с которым они уже долго репетировали и отлично сыгрались.
«Как Лёля мечтал накопить денег, чтобы поехать учиться у своего кумира Рубинштейна! „Играть на весь мир“ – так он хотел. Но Рубинштейн умер, Лёня Максимов так и не успел к нему съездить. А потом и сам… Эх, Лёля, бедный наш мальчик…»
Посмотрев на потускневшие серебряные рамки, в которые были заточены´ чёрно-белые головки её детей, она вынула из ящика вышитый носовой платок – промокнуть уголки глаз.
Вдруг раздался громкий и требовательный стук. Вздрогнув, Любовь Петровна прислушалась. На лестнице было тихо: ни шагов, ни шорохов, ни возни. Поневоле вспомнилась примета, которую так боялись и она сама, и её мать, – ночной стук в дверь, когда снаружи никого нет. В народе говорили, будто это к смерти или, по крайней мере, к чему-нибудь непременно плохому. Так, мол, приходят души умерших, предвестники горестей, или злые сущи, которым ни в коем случае нельзя открывать, чтобы не впустить в дом беду.
– Господи, спаси и сохрани, – прошептала она, перекрестившись.
За день до того, как умерла Еленка, Любовь Петровна тоже слышала стук – правда, не в дверь, а в окно. Только вот окно это было на втором этаже: никакие хулиганы не стали бы стучаться к ней в три часа ночи, взобравшись так высоко. Она в это время спала и проснулась перепуганной – именно от стука. Выглянув за занавеску, она увидела тёмную улицу и разбитый фонарь – только и всего.
«Может, это ветка дерева ударила в стекло?» – подумала тогда Любовь Петровна. Но деревья росли слишком далеко от окна, чтобы дотянуться до него веткой – даже при сильном ветре.
«Или сосулька стукнулась о подоконник», – успокоила она себя, решив всё-таки – просто на всякий случай – обойти комнату с церковной свечой. Когда она поднесла свечу к окну, фитилёк начал трещать и прямо-таки искриться, но Любовь Петровна не придала этому значения. А назавтра Еленкина душа отошла в мир иной. Не зря старые люди говорили: «Беда стучится в ворота», – наверное, эта поговорка из приметы и родилась. А великий Бетховен? Ведь это он писал о своей Пятой симфонии: «Так сама судьба стучится в дверь».
«Кому нужно – постучат ещё», – подумала она, сглотнув и пытаясь дышать как можно тише. Но сердце стучало так громко, что его, вероятно, услышали даже за дверью – и постучали снова.
– Кто там? – робко спросила она, накинув на волосы косынку.
– Именем РСФСР, откройте!
Ручку бесцеремонно подёргали.
Любовь Петровна оправила воротник и, беззвучно проговорив одними губами: «Господи Боже и всё воинство твоé, упаси меня и дом мой от всех скорбей, беды и духов нечистых! Аминь», отодвинула металлическую щеколду.
– Ага, вот и она сама: мать белого эмигранта-буржуя! – Грубо оттолкнув её, в прихожую неуклюже вошёл сотрудник ГПУ Ломов. За ним, потоптавшись у двери и задев портрет Серёжи, стоявший в рамке на краю комода, ввалились два милиционера. Один – здоровенный, дородный детина с дряблым красным лицом, а второй – подтянутый, с холёной кожей и водянистыми скучающими глазами.
– Что, матушка врага народа советского, мясо запекаешь, рябчиков жуёшь? Аромат жареной корочки по всей улице – даже собаки под окнами собрались!
Любовь Петровна вытерла о фартук вспотевшие ладони.
– Бог с вами, господа милостивые, что случилось? Что вы хотите?
– Она ещё и богом тут прикрывается! Какой бог, голубушка? Шива, Ганеш, Аллах, Иисус, Зевс, Аполлон? Нет богов в РСФСР, кроме рабочих людей! Есть только государство, которому мы служим! И человек с его поступками, за которые он ответственность должен нести. А если надо, то и наказание.
– Ещё сыновья граждан есть, за которых родители ответственность несут, – прилежно добавил дряблый.
– Вот именно, – поддакнул Ломов. – А есть враги народа, предатели родины, бежавшие за границу. Рахманинов, как мы знаем, в настоящее время является единственным во всём мире пианистом, стоящим вне конкурса и вне сравнения с кем-либо. Каждый концерт его оплачивается чуть ли не десятками тысяч рублей золотом! И есть, конечно, его родственники-буржуи, которые жируют себе припеваючи! В то время как российский народ трудится, работает – они жарят то рёбрышки, то окорока на деньги эмигранта-беглеца!
– Да в чём я виновата-то, что за дело ко мне, господа? – пробормотала Любовь Петровна, сминая дрожащими руками уголки фартука.
– В чём! У вас ещё хватает совести спрашивать! Сами не хотите признаться?
– В чём признаться?
– Ну, хорошо. – Без спроса отодвинув стул, Ломов сел. – Раз вы продолжаете прикидываться дурочкой, поясним. С нескольких почтовых отделений – заметьте, из разных городов, – нам доложили о прибытии внушительного размера посылок со сгущёнкой и прочими деликатесами на адрес консерватории на Большой Никитской. А ещё – филармонии, училища Гнесиных, Русского музыкального общества, а также некоторых отдельных граждан, в частности Михаилу Николаевичу Римскому-Корсакову, сыну известного композитора. Кроме того, нас уведомили о пересылке очень крупной суммы денег А. И. Зилоти и в Совет Русского музыкального фонда от Сергея Рахманинова с припиской выдать из этой суммы двести рублей товарищу Г. И. Романовскому, двести рублей товарищу М. Ф. Гнесину и двести рублей некоему Логановскому, о тяжёлом материальном положении которого гражданин Рахманинов якобы наслышан! И это уже в который раз! Вот я и подумал – из чистого любопытства: как же, интересно, живёт мать буржуя, который несколько городов кормит!
– Подождите, подождите… Я объясню…
– Заметьте, даже сыну Римского-Корсакова не постыдился деньги-то свои буржуйские совать! Будто Михаил Николаевич такой же западный капиталист, как этот Рахманинов! Да ещё и каков: подписаться его заставил под тем, что продукты употребит сам Корсаков, никому не продаст и не отдаст! Притом что памятник Николаю Андреевичу, который был установлен в рамках плана товарища Ленина по монументальной пропаганде ещё в ноябре 1918 года у входа в Большой зал консерватории, был разбит за три дня до открытия, в ночь с 16 на 17 ноября!
– Вандалами, – заметила Любовь Петровна.
– Не вандалами, а простыми русскими людьми, которые не поощряют восхваление буржуев и бездельников, пописывающих музычку и считающих, что занимаются чем-то
