то ведь семья так и уедет без меня.
– Когда ж вы теперь вернётесь? – с каким-то испугом поинтересовался извозчик.
– Не знаю, – честно ответил Сергей.
– Барин! Господин Рахманинов! А возьмите меня с собой! Возьми-и-ите! – капризно заканючил он. – Я вам буду о родине напоминать. Буду сказки вашим дочкам сказывать – в нашем уезде, знаете, столько сказок! Мне бабка в детстве такое выдумывала, чего ни в каких книжках не прочтёшь.
– Ну что вы. – Рахманинов смутился. – Я бы и рад, но взять вас с собой… Это никак невозможно. К тому же и разрешения у вас нет, и паспорта.
– А вот и неправда ваша! Всё у меня есть!
– Как же так? – поднял брови Сергей. – Разрешение крайне трудно получить!
– А то! – ухмыльнулся извозчик. – Да вот только когда возишь вельмож разных да чиновников – тут и связями не грех обзавестись, так что любой вопрос решить можно. Возьмите, барин! Не пожалеете! Не возьмёте хорошего человека – будете всю жизнь локти кусать!
Раздался третий удар станционного колокола, и вагон дёрнулся. Сергей запрыгнул в тамбур, а извозчик, ловко ухватившись за поручень, влез на подножку.
– Как хотите, а я с вами поеду!
– А билет?..
– Вы не беспокойтесь! Вы мне купите билет, а я отработаю! Сколько захотите лет буду служить вам исправно – не найдёте вы ни в Финляндиях, ни в Швейцариях такого преданного слугу! Там, небось, сплошь буржуи и обманщики! Да ведь вы там и за иностранца считаться будете, а иностранцев никто не любит, каждый облапошить только и пытается, кто во что горазд! Возьми-ите!
– Ну как же я возьму-то вас, дорогой товарищ? Я с женой и детьми еду. Не пропустят вас!
– Пропустят! Я что-нибудь выдумаю, вы не сумневайтесь! Таких находчивых, как я, ещё поискать! Возьмите, ну! Не трусьте! А то ведь разочаруюсь и не захочу на ваши концерты копить!
Рахманинов рассмеялся, запрокинув голову.
– Ну, господь с вами, едемте. Попробуем. Но если на границе снимут, заставят возвращаться – отправитесь служить вместо меня Шаляпину. Такой уговор. Идёт?
– По рукам!
Сергей весело протянул ему ладонь, и тот что было сил хлопнул по ней своей огромной красной лапищей.
– Се!
Рахманинов вздрогнул и высунулся из тамбура. Сквозь толпу, расчищая себе путь локтями, продирался Матвей.
– Се! Я не успел! Чёртовы забастовщики на улицах! Перекрыли дорогу!
– Мо! Родной Мо!
Следом за Матвеем мчался ещё один человек: Сергей подозревал, что тот может явиться. Конечно, он, муж Анны Лодыженской. Пришёл, как и полагается, денег просить. Но поезд набирал ход – фонарные столбы проползали мимо всё быстрее, и серые шапки на головах людей смешивались в однородную мельтешащую массу. Лодыженский наконец отстал, затерявшись в толпе, а Матвей всё бежал.
– Матвей! Не беги! Оступишься! Не беги! Я напишу! Не печалься! Я скоро вернусь! Всё будет как прежде!
– Возвращайся, Се! Возвращайся скорее! Пиши!
– Я вернусь, Мо! Не забывай!
– Се! Ты – самый близкий мой друг и навсегда им останешься! Прощай! Счастливого пути! Пусть всё будет хорошо! – Всё-таки споткнувшись и еле удержавшись на ногах, Пресман замедлил ход и, пробежав по инерции ещё пару метров, остановился. Сняв с головы шапку, он изо всех сил подбросил её вверх и замер. Какое-то время Сергей махал ему, опасно высунувшись из тамбура, но Матвей скоро пропал из виду, исчезнув за одной из вокзальных будок.
– Ну что, со всеми простились, теперь пойдёмте в купе, барин?
– Да, да, идите… Четвёртое купе. Я сейчас.
Рахманинов рассеянно посмотрел в дверной проём. Проносились мимо семафоры и крыши навесов; провожающих становилось всё меньше. И там, у самого конца платформы, среди людей, собравшихся у выкрашенной перегородки, ему почудилась печальная, одинокая фигура Зверева. Николай Сергеевич шагнул ему навстречу, добродушно улыбнулся и приподнял шляпу. За его спиной стоял ещё один человек – Анна Лодыженская. Она тоже улыбнулась, робко подняла руку в старомодной перчатке и застыла в нерешительности. Николай Сергеевич развернулся и, осторожно взяв её под локоть, медленно повёл с перрона.
Эпилог
Я – русский композитор. Моя музыка – это плод моего характера, и потому это русская музыка.
С. В. Рахманинов
«Ш-ш-ш!» – зашкворчали на сковороде свекольные очистки. Любовь Петровна подлила воды, бережно перемешала их ложкой и, вдохнув отдающий горчинкой и почему-то засахарившимся мёдом пар, накрыла сковороду закоптившейся крышкой. Теперь, пока ужин томится на огне, можно перебрать бельё и навести порядок в комоде – это всегда успокаивало, отвлекая от тревожных мыслей.
Она выдвинула нижний ящик и в который раз пересчитала сложенные аккуратной стопкой чистые наволочки, поворошила свежие носовые платки и невыглаженные салфетки, перемешанные в беспорядке, провела пальцем по гармошке скатертей. Ткани берегли запахи прежнего дома: от них веяло щёлоком, полынью, испарившейся кипячёной водой и раскалёнными углями из давно проржавевшего чугунного утюга.
Под скатертями лежал примятый венчальный рушник. Когда-то Любовь Петровна сама вышивала его, привередливо выбирая старинные узоры – именно те, которые сулили счастье в семейной жизни. Ещё тогда она выведала у матери, что, например, цветы, кольца, лебедей и голубков вышивать нельзя, ведь не к добру это – вытирать руки о символы любви, пачкая их мирским и греховным. Разрешался только отстранённый орнамент из геометрических фигур вперемешку с сакральными знаками, которые нужно было вышивать самой невесте, да непременно ещё с хорошими мыслями и приговорами: это обещало крепкий брак.
Теперь от венчального рушника остались лишь две вышитые половинки, которые Любовь Петровна попеременно клала под иконы, и белая, откромсанная ножницами середина. Ещё до развода с мужем, когда нехватка средств стала привычным делом, ей вдруг пришло в голову, что большой кусок невышитой канвы посередине рушника не должен пропадать зря, не выполняя практических функций. А ведь если отрезать его, можно выгадать на покупке новой ткани и сшить пару воскресных воротничков Еленке к причастию – глядишь, ещё и Аркашеньке на распашонку хватит!
Даже сейчас, спустя столько лет, Любовь Петровна вздохнула, вспомнив, с какой нерешительностью, с каким сожалением взялась тогда за старые, тяжёлые ножницы, оправдывая свой поступок экономией.
«Может, потому и развелись?» – невольно подумала она, сложив отрезанные края и пустую середину: отрезать-то она отрезала, а вот выкроить из неё что-нибудь тогда так и не решилась. Рука не поднялась. Ей вдруг до невозможности захотелось соединить эти кусочки, сшить вместе, чтобы рушник снова стал прежним, целым. Вдруг это изменило бы что-нибудь в её судьбе?
Сглотнув горький комок, она просунула под изувеченный рушник руку и вынула альбом, перевязанный кружевной лентой. Ленту она тоже плела сама – на коклюшках, к таинству крещения, чтобы
