важным! – встрял дряблый.
– То есть идут против взглядов товарища Ленина? – едко добавила мать Рахманинова. – Годом позже у консерватории установили памятник Бетховену – что ж они его не разбили? Негоже ведь, наверное, во дворике консерватории монументы европейским буржуям возводить? – сверкнула она глазами.
Ломов равнодушно поморщился.
– Тот памятник матушка-природа уничтожила: сами знаете, месяц простоял монумент и рассыпался от морозов. Вы лучше не увиливайте от разговора. Идём далее, по описи. Значит, зачитываю: «Список номер один содержит тридцать один индивидуальный адрес и два коллективных, что составляет тридцать пять отдельных посылок стоимостью десять долларов каждая», – Ломов подчеркнул это, – долларов! В валюте! Дальше продолжим. «Список номер два содержит двадцать три индивидуальных адреса, по которым С. В. Рахманинов просит пересылать продовольственные посылки по двадцать пятым числам каждого месяца. Таким образом, число продовольственных посылок составит: по списку № 1–35 посылок на сумму 350 долларов; по списку № 2–69 посылок на сумму 690 долларов. Итого 1040 долларов». – Он многозначительно посмотрел на Любовь Петровну. – Продолжаю дальше. Ваш сын пишет, что «отныне будет отправлять именные посылки для наиболее нуждающихся лиц из числа профессорского состава консерватории: среди таковых – Морозов и Гёдике», а также многие, кто «представляет собой средоточие духовных сил России, профессорá русских университетов и консерваторий: Гнесина, Гречанинов, Станиславский…». Эти люди, мол, «действительно [40]достойны всякой помощи». И, «живя в крайней нужде, они думают не о своих бытовых нуждах, а только о науке, они просят не для себя, не для улучшения физического существования, а исключительно для развития и продвижения своей научной работы». Они, дескать, «являются истинными представителями неумирающего духа России», и «материальная помощь нужна им исключительно для публикации научных статей и исследований». Вот что пишет ваш обожаемый сын! Кроме того, он ещё смеет упрекать Московскую консерваторию в том, что это, мол, «единственное учреждение, которое не удостоило его ни словом привета», то есть, это я уже от себя добавляю, – благодарности. Двое из профессоров, видите ли, его поблагодарили, а вся консерватория, от имени учреждения, – нет. Каково самомнение! Упрекает ещё, что посылок, дескать, получено пять, а отправлено было двадцать! Стало быть, почтовую службу РСФСР ваш сын-буржуй во лжи обвиняет! – Ломов ухмыльнулся.
Любовь Петровна строго посмотрела на гостей и, взяв альбом с вырезками из газет, который так и остался лежать на комоде, полистала его.
– Вот. Читайте. – Она сунула разворот под нос Ломову. – Между прочим, опубликовали в знак благодарности.
– Это что? Выдержки из письма? Зачем они такое напечатали?
– Читайте-читайте! – потребовала Любовь Петровна.
Ломов неохотно вгляделся в коричневатую бумагу.
– «Союзу артистов-воинов, 14 марта 1917 года, Москва. Свой гонорар от первого выступления в стране отныне свободной, на нужды армии свободной, при сём прилагает свободный художник. Остаток в сумме 5785 рублей 29 копеек при сём прилагаю и прошу вас его переслать господину военному министру на нужды армии по его усмотрению. При сём прилагаю отчёт по данному мною 25 марта сего года в Большом государственном театре концерту также на нужды армии». И что? Что это? – Он недобро покосился на холёного, который безмятежно застыл в углу, изучая узор на обоях.
– Гражданка хочет сказать, товарищ Ломов, что гражданин Рахманинов, помимо простых граждан, помогал армии, министрам и… – встрял дряблый.
– Молчать! – рявкнул Ломов. – А в Польшу, некоему пану Домбровскому? Пересылал или нет? Пересылал! И деньгами, потому что посылки провизией в Польшу нынче не передают! Поляки – тоже армия? Эту даму нужно арестовать как мать белого буржуя и беглого эмигранта!
– На каком основании мы её арестуем, товарищ Ломов?
– На каком! Да хотя бы на том, что она жарит мясо – и это в то время, когда рабочие люди по всей стране от Крыма до Сибири голодают! В Поволжье – в Самаре, в Саратове – дети умирают миллионами! В Ставропольском уезде съедено всё, что только можно съесть: кора деревьев, солома с крыш, тряпьё, накопившееся по чуланам, щебень, песок, мусор! Дошли до того, что навоз собирают и в свежем виде употребляют в пищу! Да что там навоз – трупоедство развито чрезвычайно, и регистрация смертей при этом не ведётся. А эта… э-э… белая офицерша, мать беглого капиталиста, жарит мясо – в то время, когда сожрать человека не считается большим преступлением – мол, это всё равно уже не человек, а только тело, которое так или иначе съедят в земле черви!
В декабре прошлого года вон в селе Каменка Пугачёвского уезда – я до сих пор помню это дело – гражданки Жиганова и Пышкина съели два трупа своих детей, затем зарезали двух женщин: гражданку Фофанову, которая также поедала детей, и старуху неизвестную, семидесяти лет, попросившую ночлега. А потом, когда, понимаешь ли, и эти запасы иссякли, Жигановы зарезали саму Пышкину! Так это было в том году ещё! А в январе, помнится, в селе Дубовый Умет Малинин Иван, семнадцати лет, который питался собаками и кошками, убил свою сорокатрёхлетнюю мать. У неё, дескать, хранилось семь пудов картошки на посадку, и она ему не хотела эту картошку отдавать. Ну, Малинин и удушил её на печи да утащил в погреб, чтобы съесть! Вы понимаете, товарищи, какая обстановочка? А она мясо жарит!
Ноту вон приняли, что РСФСР примет любую помощь, из каких бы источников та ни поступила, хоть бы даже из Америки, вне связи с существующими политическими отношениями. Товарищ Ленин написал обращение к мировому пролетариату, а до него ещё и Максим Горький с согласия руководства страны призвал общественность Запада не допустить массовой гибели людей в России. На девятое февраля Советская Россия выделила для закупки продовольствия 12 миллионов и 200 тысяч долларов – и это только в США! Более семи тысяч столовых открыли, а иностранных и того больше, так при этом РСФСР, несмотря на голод, ещё и финансовую поддержку Турции оказывает! В этом и в том году десятки миллионов золотых рублей передали туркам! Слышите, Поволжье вымирает, а мы соседям-туркам в помощи не отказываем! Церковное имущество изымаем, золото и камни самоцветные сдираем – стало быть, отдаём в Фонд помощи голодающим, а она тут мясо жарит! Самолично! Показывайте, что в сковороде! Ну! Живо!
– Голодают, потому что вы же, большевики, гражданскую войну развернули! Частные лавки вы закрыли, у крестьян вы отобрали урожай, чтобы развезти по городам! Кто додумался, чтобы после прошлогодней засухи последнее зерно под посевы отобрать?
– Поговорите ещё! Ну! Что в сковороде? – поинтересовался Ломов у дряблого.
– Что-то странное. – Дряблый приподнял крышку. – Кажется, э-э… По-моему… – Он поддел мизинцем жареную стружку и с опаской потрогал языком. Понюхал. Надкусил краешек. – Если не ошибаюсь, какие-то очистки, товарищ Ломов.
– Чего-о? – Ломов позеленел.
– Свекольные очистки, товарищ Ломов, – повторил дряблый милиционер.
– В сторону,
