Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 104
— Княгиня мудра, — согласился Несда. — Но кто оспорит, к примеру, силу меча?
Иларион вздохнул и перекрестился.
— Никто как Бог. Он дает власть кому хочет, поставляет и князя, и кесаря. Захочет — поставит праведного, захочет — отнимет праведного и поставит властеля жестокосердного… Однако празден разговор. Пора созывать братию.
Книжарь прихватил вотолу и спустился по лесенке. Во дворе ожило медное било, перекрикивая ветер. Легкий, рассыпчатый звон его монахи никогда не путали с ударами церковного била, звавшего к службе в храм.
Несда любил это время, когда книжня, раз в седмицу, наполнялась чернецами, Иларион назначал каждому свой урок и тщательно записывал, кому что выдано. А нынешний день вышел к тому же особым. Когда очередь монахов стала редеть, в книжню пришел Никон. Постоял в сторонке, подождал, пока освободится книжарь, и спросил чистых листов пергамена да заодно чернил. Иларион сам налил ему из сосуда чернила, а Несда бухнул на скамью весомую стопу пергамена. Вдруг, схватив руку старого книжника, послушник приник к ней горячими устами.
— Ты что это?!
Никон вырвал руку и нахмурился.
— Знаю твою святость, отче, — хрипло молвил Несда.
— Не пори чепуху, отрок, — внушительным, гулким и раскатистым голосом произнес книжник. Повернулся к Илариону: — Замечаю, что сей послушник, где бы ни увидел меня, пожирает очами, будто похотливец непристойную девицу. В чем корень сего явления?
— Он в обители недавно, отче, а о тебе наслышан как о великом книжнике, вот и пялит очи.
— Прилежен к книгам? — обратился Никон к Несде.
— Весьма, — ответил за послушника книжарь. — К игумену Феодосию пришел с письмом от черниговского воеводы Яня Вышатича. Боярин отписал об отроке похвально.
— Знавал я отца воеводы, слепого Вышату. — Никон присел на лавку и внимательней оглядел Несду. — В Тьмутаракани с ним часто беседовал и много познал от него о новгородских давно минувших делах. Зело утешительны были для меня те беседы. — Это уже не к послушнику было обращено, а к Илариону.
— Чем мог утешить тебя княжий дружинник, отче? — усомнился книжарь. — Он ведь кроме храбрского искусства и боярских забот поди не ведает ничего.
— Не скажи, брат Иларион. Я и сам из киевского боярства вышел, не знаешь? Княжья дружина многое хранит в своих воинских песнях. Обо всем помнит.
— Ну уж обо всем?
— По крайности помнит, что земля Русская пошла не от греков и начало ее восходит далее крещения княгини Ольги в Константинополе. А что нам пытаются привить греки? Что только с царей Василия и Константина, крестивших Русь, началась у нас жизнь, а до того была тьма египетская! Хорошо ли это, брат Иларион?
— Про то не одни греки говорят, но и киевские книжники, составлявшие при кагане Ярославе сказания о русских князьях.
— Верно. Говорят. Я же скажу и иное. Мой летописец все в себя принял — и язычество, и христианство. Ибо следует помнить, сколь трудов приложили князья-язычники, желая прославить и усилить Русь. И сколь лучше это вышло у Владимира Крестителя.
Никон порывисто развернулся к Несде.
— Ты что скажешь?
— Если низко стояла Русь в поганстве, — дрожащим от волнения голосом заговорил послушник, — тем дивнее чудо преображения ее во Христе и выше подвиг возвеличения среди христианских стран. О язычестве не можно забывать…
— Забудешь о нем, — вдруг с усмешкой оборвал его Никон. — Выйди за ограду, оно тебе в рожу плюнет.
Несда заторопился обнаружить перед книжником свои познания:
— В Новгороде в харатьях писано, будто первым на Руси княжил варяг Рюрик, от которого пошли все нынешние князья. А Киев первым помнит князя Кия, который ходил к Царьграду и принял от греческого царя великие почести. Чья же память вернее, отче? Откуда пошла и как возникла Русская земля?
— Новгородские предания о князе Рюрике я слышал от Вышаты и внес в летописец, — кивнул Никон и спросил, еще пристальнее всматриваясь в лицо послушника с клочковатой растительностью на подбородке: — Сколько тебе лет, юнош?
— Семнадцать исполнилось.
— Я живу на Руси втрое дольше, а ответа на твой вопрос не знаю.
Никон снова обратился к Илариону:
— Отпусти, брат, отрока со мной до кельи, поможет донести пергамен.
Несда вновь упал на колени и приложился лбом о половицу.
— Ну что опять? — уже недовольно воскликнул Никон.
Послушник поднялся и объяснил:
— Ростовский и Суздальский епископ Леонтий велел передавать тебе, отче, поклон от него.
Оба монаха переглянулись, а затем сурово воззрились на послушника.
— Как дерзаешь глумиться над памятью святителя, мученически убиенного? — вопросил Никон. — Леонтий три года как лежит в могиле, о том были верные известия из Ростова.
— Я не глумлюсь, — вытаращился Несда. — То правда. Той зимой я был в Ростовской земле с черниговской дружиной. Заплутал в лесу… Батька Леонтий меня вывел.
— Во плоти? — хором спросили чернецы, снова поглядевшись друг на друга.
Несда повесил голову.
— Он сказал, что рад своему убиению.
Книжню заполнила чуткая тишина, от которой проснулся кот. Полосатый мышелов оттянул зад, поцарапал передним лапами пол, косо посмотрел на людей и пошел добывать ужин.
Глядя на кота, поднялся и Никон.
— Ну, бери пергамен и гряди за мной, юнош. Донесешь ли?
— Невелика тяжесть, отче. — Несда накинул свиту и взвалил на плечо сложенную пополам стопу листов. — Вот была тяжесть, когда меня воевода с мешком, полным репы, гонял по двору до седьмого пота!
— Для чего он сие делал? — спросил книжник, спускаясь по лестнице.
— К монашьей рясе готовил.
— Умен воевода, — пророкотал Никон, — не поспоришь.
— Отче! — воззвал к нему Несда, выйдя на крыльцо под ветер. — Дашь ли заглянуть в твой летописец?
Никон, не оглядываясь, отвечал:
— Поспешай медленно, отрок. Не то ткнешься носом в землю.
Воздвиг дьявол распрю в братьях Ярославичах.
Всю зиму Святослав списывался с Всеволодом и гонял гонцов — разъяснял, увещевал, гневался, соблазнял и улещал. Изяслав-де замыслил с помощью Всеслава прогнать из Новгорода Глеба, а из Владимира на Волыни — молодого Мономаха да поделить те земли пополам с полоцким оборотнем. А там и к Ростову с Муромом приглядываться станет — лиха беда начало.
Своего добился: к весне благонравный младший князь почел за лучшее послушаться черниговского и собрал дружину. Переяславская рать подошла к Выдубичам и встала здесь станом, едва лишь начал сходить снег. Святослав к тому же времени ополчил своих дружинников и повел на Киев.
Из княжих мужей один Душило остался в Чернигове. Когда у прочих холопы точили мечи и начищали брони, храбр своих рабов не утруждал. Заявившись к князю, сказал:
— Я на Киев не пойду.
— Что так, Душилец? — сморгнув, расплылся в недоуменной улыбке Святослав. — Или золотом тебе не плачено за службу? Или на меня какую обиду держишь? Либо на бояр моих?
— И золото плачено, и обид нет, за что благодарствую тебе, князь. — Душило склонил вперед могучее туловище. — Изяслав же Ярославич хотя и не так щедр был, и обидел меня, прогнав, но я на него зла не держу и лихом не поминаю. И что тебе, князь, делить с братом, не знаю.
— Как это не знаешь! — хотел было разгневаться Святослав, но, видно, передумал. Приблизился к Душилу, обошел храбра кругом, заглянул ему в очи. — Не знаешь? — И грустно подытожил: — Не знаешь.
Князь сел в точеное кресло.
— Ну не силком же тебя тащить, — развел руками. — Ступай себе… Только намотай на ус! — крикнул он, вытянув шею. — Ты у меня больше не служишь!.. Распустились тут… Хочу, не хочу, пойду, не пойду…
И долго еще после ухода Душила в хоромах и во дворе слышно было сердитое брюзжанье князя.
…Немногого не дойдя до Киева, Святослав оставил под Вышгородом половину войска и с ней воеводу. Янь Вышатич также не выказывал восторгов от недоброй затеи, однако покорился князю и особенно мрачен стал, узрев грамоту со злодейскими умыслами Изяслава.
С другой половиной войска черниговский князь обошел стороной Киев и водворился в Берестовом, выгнав оттуда киевских кметей. Туда к нему прискакал Всеволод, пока что без дружины. Тут же снарядили к старшему брату гонца с коротким и беспощадным требованием.
В Киеве о недружественных движениях вокруг города сведали тотчас. Но Изяслав в коварство братьев не поверил. Гонял прочь от себя бояр, упорно советовавших закрыть город и собирать войско. Бояре кинулись к Гертруде. Княгиня, оторвавшись от молитвенника, с невозмутимым достоинством вошла в палату, где грелся у печи Изяслав. А вышла с гневным багрянцем на щеках, выбившимися волосами и злой складкой над византийским носом. Пока княгиня была с мужем, бояре слышали за дверьми лютую брань и битье серебряной утвари об пол.
Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 104
