ты умер, а-а-а… А-а-а… Ты оставил меня беспомощной вдовой, а сам отправился в безмятежное странствие по «Прекрасному миру», а-а-а… А-а-а… Ты позволяешь поросшей рыжими волосками дьяволице насмехаться надо мной и бесстыдно трепать языком обо мне, а-а-а… А-а-а… Ты при жизни вообще не понимал собственную важность, а-а-а… А-а-а… Ты только в смерти понял свою важность, а-а-а… А-а-а… Нам без тебя нельзя, как нельзя в хозяйстве без дров, риса, масла, соли, соевого соуса и уксуса, а-а-а… А-а-а… Ты, а-а-а… А-а-а… Он каждый день безо всякого повода пристает ко мне, подделывает твой голос, испускает твой запах… А-а-а… А-а-а… Он! Он! Он! Он… Зовет меня, а… А… Он знает все наши тайны… Почему ты все это рассказал постороннему… Ты… Ты, безжалостный черт…
Она прекратила плакать, потому что услышала, как отдавался у нее в загривке один в один плач Фан Фугуя. Когда женщина оплакивает покойного мужа, в ста случаях из ста она закрывает глаза, и Ту Сяоин не исключение из этого правила. Она чувствует, как его руки гладят ее плечи, как его лоб прильнул к ее затылку. Его холодные слезы настолько окропили твои густые волосы, что даже кожа головы чувствует влагу, видно, много у него накопилось слез. Он говорит:
– Сяоин… Мать моих детей… Я не умер…
Ты нам поясняешь, что она тотчас же очнулась, но не открывает глаза, она понимает, что это снова мужчина из-за стенки рядится твоим духом, пламя гнева обуревает ее сердце, но пламя ее гнева предназначается косметологу, а не ему. У него голос Фан Фугуя, запах Фан Фугуя, ласки и тепло Фан Фугуя, а заодно присущая тому чистосердечность, бурными потоками заливают его лицо слезы. В растерянности он уже уложил тебя на кровать.
Придерживая у груди свадебную фотографию, ты лежишь лицом кверху на кровати, чувствуешь, как его пересохшие губы вдавливаются в твои губы, как его опытные руки опускаются к тебе на грудь. Все как в безвозвратно ушедшем прошлом, тайные слова про «коровку» хаотично отдаются у тебя в ушах, внизу живота у тебя разгорается огонь. Ты кладешь свадебную фотографию себе на лицо, ты обнимаешь его тело… Когда ты наблюдаешь, как он спешно натягивает брюки, твое сердце переполняется радостью отмщения. Когда ты наблюдаешь, как он спешно натягивает брюки, ты чувствуешь сильнейшие угрызения совести и сильнейшее отвращение к его тонкой, как лист бумаги, коже. Ты ощущаешь, что за этим лицом скрывается еще одно, и жесткой рукой хватаешься за поддельное лицо. Очень крепкая у тебя хватка. Ты слышишь скрип, видишь, как на его вороватом лице проявляются четыре глубоких белых борозды, и немедленно, но неспешно проливается алая кровь. А он и звука не подает, давая крови струиться по лицу. Он говорит:
– Срывай его, порви его, оторви его, мне оно так уже приелось…
Ты нам говоришь, что с учетом всех имеющихся признаков ты пришел к следующему выводу: этот диковинный роман на стороне стал для Ту Сяоин мощным раздражителем, вот она и кусает его за плечо, вкушая его кровь и вспоминая тот многие годы назад увиденный фильм. На серебристом экране русская лошадка хруст-хрустит скатившимися с грузовичка яблоками…
Раздел третий
Когда она в привлекающей взгляды траурной одежде, с заплетенными в толстую косу цвета льна волосами, с выпяченными грудями а ля рюсс и чисто-гладкой белой шеей зашла в первый цех завода кроличьих консервов при школе, черный как смоль кролик как раз валился в тачку после удара резиновым молотком той беспристрастной, как судья, работницы. Работница толкает тачку ногой, и та бесшумно скользит вперед, останавливаясь перед твоим рабочим местом. Ты с изумлением видишь, что на твоем месте сдирает шкурки с кроликов незнакомая хиленькая девчушка. На ее фигурке рабочая роба кажется совершенно порожней.
Ты подходишь к девчушке, слышишь, что Лю Цзиньхуа, которой в ближайшем будущем предстоит от тебя схлопотать тяжелые побои, хи-хихикает с кривой усмешкой. Сильно выдается из рабочей робы шея девчушки, маленькая головка напоминает черную-пречерную головку спички, венчающую тонкую, как та же спичка, шею. Работает девчушка сосредоточенно, она не заметила, как ты появилась. Ты наблюдаешь, как ее тоненькие ручки вынимают из тачки того пухлого черного кролика, вешают его на крюк. Барабаном дрожит животик черного кролика, глаза у него полуоткрыты. Когда девчушка ножиком надрезает кожу на ножке кролика, ты чувствуешь, как трепещет твое сердце. Совсем немощные ручки девчушки скользят по телу черного кролика. Тут медленно подкатывает к вам со своей бугристой физиономией, ужасающим шнобелем прямо по центру огромной морды и пластиковыми зубами во рту Лю Цзиньхуа, металлическим щупом она прокалывает черного кролика через задний проход и бойко объявляет:
– Малая Мань, это крольчиха, черная самка, вдовствующая распутница!
Девушка распахивает полные печали серые глаза и смотрит на крупную в талии, крупную в крупе, крупную в бедрах, мелкую в ногах, мелкую в шее Лю Цзиньхуа. Шелест-шелестит тело девчушки от дрожи внутри балахона. Изогнутый большой рот ее складывается в полумесяц.
Ты безвольно наблюдаешь за тем, как Лю Цзиньхуа злобно протыкает щупом черному кролику задний проход, ощущаешь, как порывистые конвульсии охватывают нижнюю часть твоего тела. Пронзает она крольчиху, а глядит на тебя, пока не пронзает настолько, что ноги подгибаются и ты оседаешь на пол.
Девчушка поглаживает запачкавшуюся свежей кровью кроличью шкурку и со всхлип-всхлипом плачет.
В этот момент подходит бойкий начальник цеха. Окидывает он тебя взглядом и ничего не говорит. Ты видишь, как он осматривает испорченную шкуру кролика. Начальник треплет девчушку по головке и говорит:
– Да не плачь, кролик не тебе зачтется. – Он снимает крольчиху с крюка, кидает ее под ноги Лю Цзиньхуа. И заявляет: – И сказал Господь: «Настанет день, и воздам я кару за все твои прегрешения»!
Лю Цзиньхуа озлобленно глядит в красивое и молодое лицо начальника цеха и буль-булькая себе под нос перевешивает черного кролика к себе на крюк.
Начальник цеха говорит:
– Ту Сяоин, секретарь партячейки просит тебя на минутку к себе в кабинет.
Он подтягивает тебя за руку.
Ты слышишь скрежет зубов Лю Цзиньхуа и звук шарящего во внутренностях черного кролика щупа.
Раздел четвертый
Ту Сяоин предупредительно стучит в дверь к «комиссарке».
Из комнаты не доносится ни звука, но дверь медленно открывается. Комиссарка упирается рукой о стол, изучает тебя сквозь съехавшие на кончик носа очки в золотой оправе для дальнозорких.
Ту Сяоин снова ощущает, как глаза мамаши сдирают с нее всю кожу, и чувствует взмах за взмахом острую боль
